В звоне маленьких колокольчиков, которыми женщины усеяли в честь праздника свои подолы, в ликующих возгласах, во влажных звуках поцелуев, в мерном стуке там-тамов, в мыслях и общем сердцебиении вышедших на улицы пар-оольцев — во всем я ощущала жажду жизни. Она захватывала и меня, сбивая с ног, выворачивая душу наизнанку, затрагивая струны, которые не слышала с далекого детства и — как же это было чудесно вспоминать! — моего первого поцелуя с Келлфером. Я хотела дышать, кричать, танцевать, существовать, быть свободной и легкой, как поднимавшиеся ввысь лепестки. И желала разделить всю эту любовь с человеком, сейчас укрывавшим меня звенящим от бубенчиков платком.
— Я люблю тебя! — крикнула куда-то вверх. — Я твоя! Как же мне хорошо! Этот миг — лучший за всю мою…
Он поймал мои слова своими губами.
— Я знаю, — мягко остановил меня Келлфер, аккуратно отступая в тень холщового навеса. — Пойдем.
Не споря, но и не понимая, я поспешила за ним. Эйфория, пульсирующая во мне вместе с толчками сердца, чуть ослабла, стоило мне перестать слышать мысленную песню с неизвестными мне словами, но само сердце продолжало полниться счастьем и любовью.
— Куда мы? — дернула я любимого за руку. — Давай останемся!
— Туда, где сможем слышать друг друга, — продолжил мягко тянуть меня он. — Оттуда видно все, не переживай. Тебе стоит выбраться из толпы.
Мы прошли сквозь два небольших двора, отделивших нас от разномастной людской массы, и только я успела расстроиться, что торжество остается позади, Келлфер кивнул на узкую лестницу, прислоненную к стене простого деревянного дома. Он помог мне подняться по опорам наверх, на крышу небольшой многоуровневой постройки, напоминавшей пирамиду с усеченной вершиной, и как только я сошла с последней ступени, лестница испарилась, будто ее и не было.
— Просто скрыл ее, чтобы никто больше сюда не забрался, — заговорщицки прошептал шепчущий. — Смотри!
Я обошла высокий глухой деревянный блок, разделявший крышу надвое, и застыла.
Мириады огней — факелов, артефактов, фонарей — текли прямо под моими ногами, но далеко внизу. Шум толпы тоже был глухим, как морской прибой, хотя еще несколько минут назад барабаны, казалось, били прямо у моих висков. Не понимая, почему люди отсюда кажутся такими маленькими, я обернулась к Келлферу, опершемуся на деревянный монумент и с легкой улыбкой наблюдавшему за мной.
— Как мы забрались так высоко? Мы же только что были внизу!
— Все дело в лестнице, — пояснил он. — А это одна и старых сторожевых башен. В Караанде таких много, но они хорошо спрятаны. Весь город усеян артефактами разных видов и эпох. Однажды ты начнешь видеть их, и тогда мы обязательно вернемся, чтобы ты смогла оценить весь хаос и всю красоту этого места.
— Сейчас тоже очень красиво, — прошептала я, вглядываясь в гипнотическое шествие. Теперь, сверху, я могла разглядеть: то, что я приняла за распускающиеся цветы, на самом деле было чернильного цвета полотнами со светящимся и живым рисунком. А вот лепестки, четырьмя пружинами ограничивающие ход пар-оольцев, выглядели настоящими, хотя я не могла понять, могут ли вообще существовать растения подобного размера. — Но я не понимаю, что вижу.
— Тебе легче? — неожиданно спросил Келлфер. — Ты была пьяна эйфорией толпы.
Он был, конечно, прав, но я только развела руками:
— И это было потрясающе. А ты ничего не почувствовал?
— Другое, — ответил Келлфер, садясь. — Я не знаток разума, как ты. Я вижу, как толпа содрогается в едином ритме, вижу силовые потоки, принимающие для них вид смерчей и лепестков, вижу затуманенные эйфорией взгляды, вижу выбивающихся из сил людей, которые не могут остановиться — и продолжают танцевать.
Это звучало грустно и даже несправедливо. Я легла на расстеленный Келлфером платок, которым до того он закрывал лицо, и, перевернувшись на бок лицом к толпе и поджав ноги, положила голову к нему на колено. Кажется, мужчина вздрогнул, и это оказалось приятно. Может, я все еще была пьяна эйфорией, как он это назвал, но вместо того, чтобы смутиться и отступить, я только устроилась удобнее.
— Они танцуют, потому что счастливы. Они наполнены любовью друг к другу и к этому миру, к своим богам, к своей судьбе. Это светлые ритуалы, я уверена. И мне очень жаль, что ты не можешь почувствовать этого.
— Неужели ты сейчас заступаешься за пар-оольцев? — не поверил Келлфер. — Да еще за их ритуалы?
— Это просто люди, — пожала плечами я. — Я ненавидела их всех, когда сидела в клетке, но тогда это было нужно, чтобы не сойти с ума. Если я смогла заглянуть в Чибу и не… Тут кого мне ненавидеть теперь? Я знаю, злость ведь бывает целительной, но мне она больше не нужна.
— Удивительно слышать это от молодой девушки, чудом избежавшей смерти, — заметил Келлфер.
— Не чудом, а тобой, — улыбнулась я. — И возраст тут ни при чем. Наверно, для тебя это прозвучит смешно, но я многое повидала. Ко мне приводили отчаявшихся людей, и я проникала в их переживания, смотрела их глазами на их жизни изнутри. Те, кому было, на кого злиться, чаще находили в себе силы идти дальше, стоило им победить злость.
