Но даже сейчас поверить в то, что Кай сделал все в одиночку, невероятно сложно. Как вообще можно поверить в то, что единственный родной человек привел девушку в такое состояние? Бога ради, это же Кай. Мой мелкий брат, не расстающийся с гитарой лет с десяти.
Аккуратно обхватываю ее лицо двумя ладонями и мысленно молю о том, чтобы она сказала правду.
– Василиса, я не собираюсь никому ничего говорить. Но мне нужно знать: что и зачем вы приняли?
Василиса замирает. Не дышит. А мне жизненно важно узнать правду.
– Что это было? Зачем? Вы решили поиграться?
– Нет…. Нет, нет! Клянусь, я… Я ничего кроме шампанского…
– Посмотри на себя. Ты помнишь какие-то обрывки прошлой ночи. Ты путаешь фантазию с реальностью. У тебя обезвоживание, слабость и наверняка головокружение. Скоро ты захочешь спать, потому что твой организм сейчас в активной стадии отходняка. Что вы приняли, Василиса?
Василиса тихо повторяет «ничего» и безостановочно трясется – кажется, я слышу сумасшедший стук ее сердца.
Она же не врет. Нутром чую: она верит в то, что ничего не принимала, но я вижу гребаные последствия! У неё типичный отходняк!
Догадки жалят мозг ядовитыми осами. Кай что-то дал ей. Кай достал какое-то дерьмо. Кай принимает сам. И упаси Бог, если Кай сделал то, чего она так боится.
Я не выдержу. Не смогу еще раз упечь за решетку родного человека.
Снова прижимаю ее к себе – теперь это нужно мне. Василиса не сопротивляется. Глупое «все будет хорошо» срывается шепотом в ее макушку – и я подхватываю Василису на руки, еще не до конца понимая, что собираюсь делать со всем этим дерьмом.
Ноги несут к лестнице на второй этаж. Руки прижимают к себе хрупкое тело, а мысли о причинах исчезновения Кая грозят свести с ума. Тихо прокашливаюсь. Ее волосы у виска едва колышутся, мой выдох наверняка оседает на порозовевшей коже щек, но Василиса не обращает внимания вообще ни на что.
– Где твоя одежда? – Спрашиваю первое, что приходит в голову.
Девушка подозрительно тиха. Не плачет, не просит отпустить, но и не обнимает за шею, лишь обхватывает себя за плечи, кротко дышит и смотрит куда-то в пустоту.
– Василиса?
От еле слышного и надломленного «в ванной» мороз по коже. Поднимаюсь наверх и иду как раз к двери в ванную.
– В ванной ничего нет. Я только что оттуда. Или ты про первый этаж?
Она кивает, а когда мы останавливаемся перед белоснежной дверью в паре метров от лестницы, украдкой бросает на меня взгляд. Так близко. Могу рассмотреть каждую светлую ресницу, каждую трещинку на губах.
Присаживаюсь и осторожно опускаю ее на ноги.
– Сейчас принесу и переоденешься. – Василиса глубоко вдыхает, как только ее стопы касаются ламината. Головокружение, должно быть? Вот почему так неподвижно вела себя: старалась лишний раз не дергаться. Тошнит?
– Ни разу не была здесь? – Толкаю дверь в небольшую, не в пример той, что внизу, ванную комнату и щелкаю выключателем света в коридоре.
– Не бойся, я не буду заходить. А тебе нужно привести себя в порядок.
Помявшись пару секунд у порога, Василиса все же делает шаг внутрь. Я остаюсь в коридоре.
– На первом этаже ванной никто не пользуется. Ее мать любила. Мы все – я, Кай и отец – и не заходили туда с момента ее ухода. На втором этаже спальни, и тут привычнее.
Она, словно дикий зверек, пойманный браконьером, опасливо озирается по сторонам. Обычная ванна, зеркало с раковиной, туалет – всего пара квадратных метров.
– Я сейчас вернусь. Можешь пока умыться.
– Хорошо.
– Василиса.
– М?
– У тебя… Что-нибудь болит? Кроме головы?
Девушка отрицательно машет головой, но это еще ни о чем не говорит.
– Хорошо. Не заходи в душ до больницы.
—–♡–
В ванную возвращаюсь одетый в футболку и брюки. Приношу пакет и, поставив его у двери, обещаю вернуться через пять минут, чтобы отвезти ее в больницу. Она снова только кивает, молча соглашаясь.
И вот мне нужно позволить ей закрыть дверь изнутри. Нужно уйти, но не по себе от мысли, что она останется одна. Поэтому, как только дверь в ванную закрывается, и тихий щелчок щеколды сообщает о том, что Василиса заперлась, я прижимаюсь затылком к стене напротив двери. Караулю ее.
Слышу шум воды, представляю, как она умывается.
Как же иронична жизнь. Я с детства привык к тому, что легко чувствовал людей. Считал эмпатию наказанием, а не даром. Старался выплескивать свои и чужие эмоции в драках и на полотнах. После случая с Алей и Киром закрылся. И так вышло, что Кая проглядел.
Так старался всю жизнь быть ему лучшим старшим братом. Быть поддержкой и опорой, которой не хватало мне самому, – и это желание завязало глаза плотной лентой почти родительской любви. Даже после переезда в Германию я знал, что мог сорваться к Каю в любой момент. Чувствовал ответственность за него. И что в итоге?
Пока я одевался, пытался дозвониться до Кая, но засранец так и не ответил.