– Здравствуйте, Виктор Александрович! – К счастью, улыбка в момент приветствия выглядит абсолютно неподозрительно, чего не скажешь о румянце. – Подслушивать не очень красиво, но, так и быть, прощаю вам вашу бестактность. В который раз вообще-то.
Какой он забавный сейчас. И совсем не хмурый.
Стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не рассмеяться в голос от его обескураженного вида, изо всех сил сжимаю боковины лестницы и прикусываю щеку изнутри. Бестужев быстро находится. В ответ на мои слова вскидывает брови и хмыкает.
– Скажешь подобное после подписания трудового договора – узнаешь, что такое корпоративная этика и какие существуют санкции за её нарушение. Но поскольку ты еще не сотрудник… – он захлопывает дверь, а у меня проскальзывает мысль о том, что со стороны это может выглядеть весьма двусмысленно, – …обойдемся профилактическими мерами в виде изучения Устава организации, Василиса. Что-то мне подсказывает, что ты его не открывала. Как ты вообще попала в программу, не прочитав его?
Чего? Какой еще устав? Не помню ничего такого.
Глядя на мои округлившиеся глаза, растерянные попытки извиниться и вспомнить, а разве нужно было вообще читать Устав, Виктор усмехается.
– Расслабься. Просто дверь была открыта, и я решил, что ты не станешь делиться с коробками тайнами, но у кого-то сегодня хорошее настроение и непреодолимое желание болтать с неодушевленными предметами?
Не нахожу остроумного ответа и в этот раз ограничиваюсь простым «да». В конце концов, он же сюда явился не колкостями обмениваться, а меня немного занесло. Хотя, похоже, заставать меня в неловкие моменты – его дурацкое хобби.
– Не хочешь спуститься с небес на землю? – Все еще стоя у двери, Виктор чуть наклоняет голову вбок. – И я не про настроение, а про то, что… – Машет рукой, указывая на лестницу. – Где ты вообще взяла стремянку?
– Александр дал из другой подсобки. И по-моему, лестница хорошая и надежная. Не шатается, не скрипит.
Пока осторожно слезаю, Виктор молчит и, кажется, даже выдыхает чуть громче обычного, когда мои ноги касаются пола.
– Твой трудовой готов, но перед тем, как пойдешь в кадры, хочу обсудить несколько моментов с нашими договоренностями. И еще хочу знать, что здесь происходит? – Бестужев отходит от двери, быстро сокращая между нами расстояние до метра, а голос больше не звучит весело.
Проскальзывает мысль, что все это время он оставался у двери, только чтобы не напугать и не спровоцировать падение, но я не уверена, что снова не строю воздушные замки. Да и это странно – думать именно о нем в таком ключе. Еще и после произошедшего.
А может, я в очередной раз пытаюсь подогнать свои мысли и чувства под шаблон «хорошо-плохо».
– Подсобка куда-то переезжает? Ты таскаешь это все одна? – И вот тут, в метре, ему стоило остановиться, но еще два шага сокращают расстояние до полуметра. Так, что я замечаю в серых глазах темнеющее напряжение. Он смотрит на мою левую скулу.
– Что это?
Остановившись ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, негромким хрипловатым голосом спрашивает ещё раз, только теперь глядя не на синяк, а в глаза. Словно ищет ответ на невысказанный вопрос.
– Что это, Василиса? В субботу этого не было.
– Не вписалась в металл у полки, когда доставала коробку с тарелками. – Собственный голос стал ниже и резонирует где-то в груди.
Коснувшись пальцами скулы, чувствую, что кроме синяка есть небольшая припухлость. Но вместо болезненного саднящего чувства ощущаю приятное щекочущее тепло, рождающееся в груди от плохо скрытой тревоги, плещущейся в стальных радужках и звенящей в коротком вопросе «Что это?».
– В металл, значит. – Еще один небольшой шаг вперед сокращает пространство до сантиметров, между которыми всегда искрит то напряжение, что родилось еще при первой встрече. И сейчас это повторяется снова. В маленьком помещении становится душно, а бархатный голос медленно обволакивает сознание.
– Болит?
– Что ты?.. – «…делаешь» даже мысленно не удастся закончить.
Потому что мысли обрываются.
Исчезают, растворяются во взгляде самого неба, нашедшего пристанище в его глазах. В невесомом прикосновении пальцев к моей щеке. И это касание так резко контрастирует со всеми касаниями, что были до этого в моей жизни.
Он аккуратно подушечками пальцев дотрагивается границы ушиба, а у меня желудок переворачивается и со свистом летит куда-то к ногам.
На кончике языка тает аромат пьянящего тяжелого парфюма. Сладко-наркотического, наполняющего собой воздух в каждом квадратном сантиметре сжавшейся до невозможного подсобки.
На щеке пылает и покалывает разрядами тока самое воздушное прикосновение в жизни. Костяшками пальцев Виктор легко гладит по воспаленной, приобретающей зеленовато-фиолетовый оттенок коже.
– Надо было лед приложить из бара. – Подойди я ещё ближе, могла бы ощутить выдох от шепота на губах.
Мы стоим так совсем недолго, оглушенные. Или это только мне так кажется.