Вечером того же дня Вероника сидела на кремовом диване в гостиной в особняке своего брата, невидящим взором уставившись на дно пустого винного бокала. Таких бокалов она выпила уже три, но чувствовала себя не лучше, чем тогда, когда Себастьян бесцеремонно приказал горничным уложить ее вещи и выставил их с Мэри на заснеженные улицы Лондона. Дом Джастина находился всего в двух улицах оттуда, так что никакие опасности им по дороге не угрожали.
Дверь в гостиную открылась, и вошел Джастин. Вероника подняла бокал, разглядывая брата через стекло.
– Не знаю, почему все твердят, что, когда плохо, надо пить?
– Прошу прощения? – откликнулся брат, подходя к бару и наливая себе бренди.
– Везде – в романах, в стихах, в пьесах, – все пьют, когда неприятности или горе. Только лучше не становится, напротив: одна головная боль!
– Значит, неправильно пьешь, – заявил Джастин.
– Тогда покажи, как правильно! – вскинулась Вероника.
Он поднял бровь.
– Не хочешь перейти на бренди?
– Еще как хочу! Спасибо.
Вернувшись к бару, Джастин налил в другой бокал небольшую порцию бренди и передал сестре. Сам он опустился в серо-зеленое кресло, стоявшее под углом к дивану, закинул ногу на ногу и сделал большой глоток.
– Можно спросить, почему ты здесь, а не у своего мужа?
– Ты считаешь, мне здесь не место? – огрызнулась Вероника. – Вообще-то, это дом нашего отца. И я уже здесь жила.
– Это не ответ на вопрос.
Вероника вздохнула и призналась:
– Мы с Себастьяном не идем на бал к Хазелтонам. А как только стихнет метель, я вернусь в Эджфилд-холл.
– Вот как? Значит, ты так его и не простила? Даже после того, как я привел мисс Уилсон и она дала все необходимые объяснения? – Джастин покачал головой и выругался себе под нос.
– Все не так просто…
Выпятив челюсть, брат свирепо смотрел на янтарную жидкость в бокале.
– Послушай, Вероника, я долго молчал. Все эти два года держал язык на привязи, потому что видел, что ты очень на него зла, и понимал, что от моего заступничества станет только хуже. Но больше я молчать не буду!
Глубоко вздохнув, он прикончил свой бренди одним глотком, поставил бокал на стол и, поднявшись, начал ходить взад-вперед перед окном, покрытым морозными узорами.
– Дело в том, что ты просто не хочешь быть счастливой! Я бы сказал, руками и ногами отпихиваешься от счастья.
Вероника не шевелилась, не произносила ни слова – лишь молча слушала резкие слова брата, звучно разносившиеся по просторной гостиной.
– Наша жизнь – это череда решений. Мы сами выбираем, как жить. Ты могла просто поверить мужу, а сегодня – мисс Уилсон, но вместо этого решила цепляться за свои мелкие обиды и лелеять давние предубеждения! Так вышло, видишь ли, что я точно знаю: все это время твой муж говорил правду. Спроси себя сама, к чему Мелиссе лгать. Что она от этого может выиграть?
– Мать Себастьяна сказала мне однажды, что ему нельзя верить, что он очень похож на своего отца, который ей изменял, – еле слышно ответила Вероника.
Брат, разумеется, был прав, но все же она ощущала потребность хоть как-то оправдаться.
Джастин продолжал сердито расхаживать по комнате и, подчеркивая свои слова, рубить ладонью воздух.
– Эта женщина в жизни своей слова доброго не сказала ни о Себастьяне, ни о его отце, однако ты ей поверила. Хочешь знать, Вероника, почему я не на твоей стороне? Да потому, что ты неправа! И всегда была неправа. Себастьян не обманщик и не прелюбодей, но твой страх выбрать не того мужчину помешал тебе заметить, что вышла ты как раз за того, за кого надо!
Вероника ахнула, но Джастин, не обращая внимания, продолжал:
– И я хочу, чтобы до тебя наконец дошло: если остаток жизни ты проживешь в глухой деревне одинокой, бездетной и несчастной, это случится потому, что ты сама так решила. Это только твой выбор.
Джастин схватил со стола бокал и плеснул себе еще бренди.
– Ты закончил? – спокойным ровным тоном спросила Вероника.
– И плевать, что ты на меня злишься! Можешь ехать к себе в деревню и никогда больше со мной не разговаривать! – закончил Джастин, взмахнув рукой в воздухе.
– Теперь мне можно сказать?
– Пожалуйста, – кивнул брат и сделал большой глоток бренди. Грудь его еще вздымалась, и карие глаза метали молнии.
– Если ты закончил, теперь послушай меня. Ты абсолютно прав: я вела себя отвратительно, – и теперь мне нужна твоя помощь. Посоветуй, как его вернуть. Я боюсь – страшно боюсь, – что уже поздно!
