Я поворачиваю камень: один поворот по часовой стрелке, два — против часовой стрелки, — а потом сильно толкаю стену плечом. Дверь поддается лишь с третьего толчка, но это хорошо: значит, нечто уже давно не открывал этот проход. В последний раз огля-нувшись через плечо, дабы убедиться, что поблизости никого нет, я шагаю в туннель и закрываю за собой тяжелую дверь.
Коридор узкий, тут темно, как в могиле, но я упря-мо продвигаюсь вперед, держась руками за покрытые пылью стены. Следовало прихватить с собой свечу и туфли. По туннелю никто не ходил уже много лет, его пол и стены заросли слоем пыли и грязи, про-тивно липнущей к рукам и ступням. Я иду всё даль-ше и дальше; мне казалось, коридор намного короче, время от времени он поворачивает, так что меня не покидает ощущение, что я блуждаю по кругу. То и де-ло за каменными стенами раздаются приглушенные голоса, и, хоть я и понимаю, что их обладатели ме-ня не видят, всё равно задерживаю дыхание. Так или иначе, этот путь закончится моей смертью, но пока это не важно.
Даже если меня заманивают в ловушку, даже если в конце туннеля ждет палач, я делаю то единственное, что могу, — шагаю вперед.
Наконец моя нога ступает на деревянную поло-вицу, и я останавливаюсь, наклоняюсь и стряхиваю с платья пыль и грязь, потом нащупываю перед со-бой дверь с металлической ручкой. Вот и она. Я по-ворачиваю ручку, но оказывается, что металл покрыл-ся ржавчиной, и ручку заклинило. Приходится налечь на дверь всем телом, и всё равно ручка поворачивается лишь на четверть оборота. Наконец мне удается при-открыть дверь, она тоже поддается с трудом; я дергаю снова и снова, но в итоге получается узкая щель, ши-рины которой едва хватает, чтобы протиснуться.
— Эй? — шепчу я в темноту.
Если мне не изменяет память, дверь находится на высоте примерно десяти футов над каменным полом, и босиком я навряд ли сумею спуститься без посто-ронней помощи.
Я слышу шарканье, потом звук приближающихся шагов.
— Ты одна? — раздается тихий шепот. Говорят по-астрейски, и у меня уходит несколько секунд на то, чтобы осознать смысл сказанного.
Перед тем как ответить, мне приходится мысленно переводить на родной язык, и я ненавижу себя за это.
Теперь у меня даже мысли кейловаксианские.
— А ты? — спрашиваю я.
— Нет, я подумал, что стоит прихватить пару стражников и кайзера за компанию.
Я леденею, хоть и уверена, что он шутит. Видимо, Блейз догадывается о причинах моего затянувшегося молчания и нетерпеливо вздыхает.
— Я один. Прыгай, я тебя поймаю.
— Мне уже не шесть лет, Блейз, я стала гораздо тя-желее, чем прежде, — предупреждаю я.
— А я стал куда сильнее прежнего, — отвечает он. — Пять лет на Земляном руднике кого хочешь закалят.
Я теряюсь с ответом. Пять лет рабства в шахте, пять лет в непосредственной близости от источника силы богини земли Глайди — неудивительно, что у Блей-за такой изможденный вид. Десять лет во дворце ста-ли для меня настоящим кошмаром, но это не идет ни в какое сравнение с рудниками. Когда-то эти шах-ты были священными местами, но, похоже, во время Вторжения боги от нас отвернулись.
— Ты был на рудниках? — шепчу я. А что меня, собственно, удивляет? На рудники загнали большую часть жителей Астреи. Если Блейз провел там пять лет и сохранил трезвый рассудок, значит, он намно-го сильнее того мальчика из моего детства. Вряд ли он может сказать то же самое обо мне.
— Да, — отвечает он. — А теперь поспеши и пры-гай, Тео, у нас мало времени.
Тео.
Теодосия.
Не обращая внимания на жгучее желание повер-нуться и убежать, я прыгаю ногами вперед и одно долгое мгновение падаю, а потом Блейз подхватыва-ет меня, но сразу же опускает на землю.
Мои глаза уже успели привыкнуть к темноте, и я различаю во мраке его фигуру. Теперь, когда мы не на пиру и никто за нами не наблюдает, я могу без страха смотреть на друга детства.
У него вытянутое лицо, как и у его отца, а темно-зеленые глаза достались ему от матери. Мяса у него на костях немного, да и то это сплошные мускулы, обтянутые оливковой кожей. Длинный белый шрам тянется от левого виска до уголка рта, и я содрогаюсь при мысли о том, что могло оставить такую глубо-кую отметину. В детстве Блейз был ниже меня на па-ру дюймов, а теперь мне приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза, он выше меня на добрый фут и намного шире в плечах.
— Ампелио мертв, — говорю я наконец.
На скуле Блейза дергается мышца, он отводит глаза.
— Знаю, — говорит он. — Я слышал, это ты его убила.
От горького упрека в его голосе у меня перехваты-вает дыхание.
— Ампелио сам попросил меня об этом, — тихо бормочу я. — Он знал, что, если бы я отказалась, кай-зер всё равно приказал бы кому-то другому его убить, а потом пришел бы и мой черед. Теперь кайзер убе-дился в моей верности и готовности предать собст-венный народ.
— А ты готова нас предать? — спрашивает друг. Он пристально смотрит мне в глаза, выискивая там правду.
— Конечно, нет, — возражаю я, но мой голос дрожит. Я знаю, что говорю правду, но, даже про-