— Простите, — сказала она по-английски. — Вы ошибаетесь. — Цыганка быстро направилась к двери и поспешно вышла.
Грейс вскочила, готовая догнать, но ее остановила Наталья.
— Оставь ее, Грейс, — попросила она.
— Не помнишь ее? — Грейс возбужденно схватила «мышку» и стала просматривать в компьютере файл пациенток со ссылками на анамнезы детей. — Она была здесь в прошлом году. Но только под другим именем. Заявление о предоставлении убежища было отклонено, и их выслали на родину.
Наталья выхватила у нее «мышку».
— Ну и что с того, что она бывала здесь раньше? — спросила она нервно и продолжила, понизив голос: — Цыганам нужно пробыть здесь всего несколько месяцев, чтобы заработать денег на сельскохозяйственных работах. Что в этом такого? Больше желающих-то нет.
Раньше чешские цыгане могли приезжать в Англию на несколько месяцев в летне-осенний период для работы на фермах за плату ниже узаконенной минимальной. Им этого было достаточно, чтобы по возвращении содержать семью в течение всей зимы. Но теперь законы изменились: цыгане должны были подавать прошение о предоставлении убежища, иначе их, как положено, высылали домой.
— Я знаю, для чего они едут, Наталья.
Гнев сверкал в темных глазах подруги, поэтому Грейс добавила:
— Я ничего не имею против нее.
— Тогда почему ты ее травишь?
Грейс ушам своим не поверила.
— Я? Травлю? — повторила она. — Боже праведный, ты же не думаешь, что я донесу на нее в иммиграционную службу?
Наталья, похоже, смутилась, но пересилила себя и, расправив плечи, осведомилась:
— Тогда к чему все эти вопросы?
— А к тому, — проговорила Грейс, чувствуя, что сама закипает, — что у ее сына Томаша диабет. Если Томаш не получит нужного лечения, он может умереть.
Пораженная, Наталья прижала руку к груди.
— Прости меня, — сказала она. — Это все из-за… той убитой девушки…
Сердце екнуло. Грейс показалось, что она на грани какого-то признания, но Наталья, видимо, передумала продолжать.
В сознании Грейс опять пронеслось как вспышка: полудетское лицо, пустые пугающие зеленые глаза, густая кровь, выползающая из бака.
— При чем здесь она? — спросила Грейс, подавляя подступившую тошноту.
Наталья опустила голову:
— Полагаю, меня это выбило из колеи.
У Грейс появилось ощущение, что та старательно уходит от другой, более страшной темы.
— Но почему на тебя это так подействовало?
— Вечно тебе надо все знать! — взорвалась Наталья.
Грейс была ошеломлена этим упреком:
— Наталья, да разве я когда-нибудь лезла тебе в душу?!
— Пойду покурю. — Наталья, не отвечая на упрек Грейс, схватила свою куртку и сумочку.
Следующих двух пациентов Грейс приняла, объясняясь с помощью мимики и простейших английских слов. Она никогда раньше не видела, чтобы Наталья так нервничала. Та несколько раз, пока курила на морозе, звонила кому-то по мобильному телефону. Грейс слышала приглушенные обрывки фраз на сербскохорватском.
Грейс сделала запись для патронажной сестры, чтобы та дозвонилась до цыганской семьи и осмотрела детей. Понадобится переводчик, но, видимо, Наталья тут им не помощница.
Грейс задумалась о людях, которых ежедневно видела у себя на приеме. Что заставляет их идти на риск, всеми правдами и неправдами ища способа остаться здесь вместе с семьями? Через какой ужас должна была пройти Наталья, когда убили ее родителей? И еще она размышляла о Джеффе. Что могло произойти между братьями, если сейчас он не желал помочь попавшему в беду Саймону?
Джефф Рикмен, перед тем как уйти домой, сдал под расписку телефон спецсвязи. Было девять тридцать вечера, он был измучен недосыпом и нервным напряжением, но как все же замечательно снова оказаться на работе! Теперь ему предстоит налаживать отношения с Грейс, потому что утром он был еще в вынужденном отпуске, а когда Хинчклиф вызвал его в участок, уехал, не оставив ей ни записки, ни сообщения.
— Что вы успели сделать? — Он разговаривал с невозможно юным детективом со здоровым румянцем на лице и двухдневной «щетиной», представлявшей собой не более чем пушок на верхней губе и подбородке.
— Массу звонков, босс. Но все они говорят одно и то же. — Он протянул Рикмену пачку бумаги. На каждом листе дата, время звонка, пол, имя и телефон абонента.
Рикмен бегло просмотрел полдюжины первых. Таксисты, проститутки, жители квартир и домов в районе Хоуп-стрит — все утверждали, что жертва искала клиентов.
— Это заставляет нас вернуться на улицы, — сказал он, возвращая записи.
«Это заставляет нас вернуться на улицы», — думал он за рулем по дороге домой. Уличная жизнь, уличные ценности, девицы, зарабатывающие на улице. Мужчины, грабящие этих девиц. И это заставляет его… вернуться к себе. К тому вечеру два месяца назад, когда он потерял контроль над собой и уже почти утратил представление о том, кто он такой. Или порочное бездумное животное, каким он стал в тот вечер, это и есть его истинное «я»? Эта мысль неотступно преследовала его с тех пор, потому что все годы, прошедшие со времени детства, он твердил самому себе, что сможет изменить себя, что ярость не будет управлять им, что правоту нельзя доказывать кулаками.
