И вот, в самом начале января, тысяча девятьсот пятьдесят первого года, честным голосованием (хотя попробуй тут, откажись) среди рабочих, коллектива Уральского Изоляторного завода, было принято решение – увековечить героев восстания на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», а в особенности тех, кто волею случая оказался захоронённом в этом маленьком городке, что находился в двух с лишним днях езды от Одессы.
До сих пор, в жаркие дни, торгующей не свежим мясом…
А какой, испокон веков, у нас, на Руси, самый популярный и особо не обременительный способ увековечения людей, событий, объектов, персонажей?
Вот именно – памятник.
Теперь, за этой каменной попыткой маленького городка вписать себя в историю большой страны, спрятавшись от глаз людских, два семнадцати и уже восемнадцатилетних подростка, активной, уверенной и твёрдой поступью, шли к утрате реальной оценки обстановки и собственной личности, расстройстве речи, внимания, памяти и координации движений.
В общем – бухали.
Как им тогда казалось – «По-взрослому».
Адриан Спигелий, в начале семнадцатого века, утверждал, что задница нужна человеку исключительно потому, что является природной подушкой, «сидя на которой, человек может праведно и усердно предаваться размышлению о божественном».
Граф Толстой и Чижик, уже часа три как возложили свои «подушки» на два деревянных ящика, принесённые неизвестно кем, неизвестно когда, но, известно зачем, и видавшие «пятые точки» всех любителей «хлебнуть после работы» из числа работяг расположившегося рядом изоляторного завода.
Содержание спирта в подростковой крови приближалось к трём промилле, так что «размышления о божественном» плавно перетекли в совместные (друзья как ни как) неконтролируемые изгнания содержимого желудка и кишечника через рот, при участии мышц брюшного пресса с диафрагмой.
Наконец процесс временно приостановился и неофиты Диониса/Либера/Бахуса/Вакха мудро решили воспользоваться передышкой, чтоб переместиться в «места более тёплые и пригодные».
Каждый из них считал, что он то, ещё очень даже в силах, а вот второй истребитель алкоголя, оказался слабее организмом и теперь нуждается в помощи более стойкого товарища.
Взявшись друг за друга, они повальсировали к месту новой дислокации, но, не пройдя и десяти метров, рухнули на землю.
Так их тут спящих и нашли, с умиротворённостью, безмятежностью и остатками засохшей пищи на лице.
«Вперёд – к новым приключениям!»
Сначала в больницу на промывание и на «проспаться», затем к Семён Семёновичу, на очередной выговор и на очередное же обещание, что «так больше не повторится».
Всё могло бы сойти на тормозах, но не в этот раз, так как Серёжа с Ваней умудрились вполне обычным вроде бы проступком, наступить на не вполне обычную душевную мозоль старого одноногого участкового.
Когда Сёма переехал в Киев, то он был один из тех немногих (хотя, если поскрести по полуграмотным украинским деревням конца сороковых, то можно даже сказать, что многих), кто даже не догадывался о существовании такого явления, как «Кинематограф».
И вот однажды, знакомство, наконец, произошло.
Произошло так, как и полагается всем значимым событиям, остающимся в памяти на всю последующую жизнь – неожиданно и не подготовлено.
В восстановленный, ещё недавно наполовину разрушенный кинотеатр, носивший во время оккупации имя «Глория», но затем переименованный в «Жовтень», молодого Семён Семёновича затащила одна из подруг, которая за прошедшие годы затёрла, в постепенно рвущейся памяти, не только своё имя, но и лицо.
Девушка забылась, потеря кино девственности – нет.
При первом половом акте, неправильный выбор партнёра, может надолго отбить желание, повторять, в ближайшее время, сакральный процесс. Или же вообще обратит его в обыденность.
Необходима хоть одна, хоть маленькая, хоть прозрачная, капелька индивидуальности.
Бывает, капли создают реку…
Шел «Броненосец «Потёмкин»» Сергея Эйзенштейна.
Потрясение было колоссальным!
Быстрые кадры, корабль, море, несправедливость, восстание, огромные толпы людей, лестница, расстрел, коляска, разбитые очки, цветной красный флаг и финальный кадр с «выплывом в зал», помноженные на музыку Эдмунда Майзеля (до Николая Крюкова осталось года три, а до симфоний Дмитрия Шостаковича – почти тридцать), вырвали из смотрящего всё восприятие мира, перевернули и с силой вбили обратно.
Жить, как раньше, уже было нельзя.
Выходя, из, тогда ещё единственного, зала кинотеатра, Сёма уже твёрдо знал, чему будут посвящены остатки ему отмеренного срока – защите той страны, в создании которой участвовал героически погибший Григорий Вакуленчук, с не менее героическими сотоварищами.
