В этот год, по стране, с триумфальным успехом шел «Белый Бим – Чёрное ухо». Английский сеттер (хотя в повести он был шотландским), с жутко грустным взглядом, выплеснул пару вёдер свежего масла в уже чуть потушенное пламя внутреннего, нестабильного, психологического состояния, и Людмила, готовая сорваться окончательно, сев в дожидавшуюся её машину (участковый – звание конечно не генеральское, но тоже вес имеет), вернулась к оставленными ей отцу и дочери.
Достав из почтового ящика ключ (сие место было указано ей перед отъездом), она открыла замок в воротах и прошла во двор.
На звонок никто не открыл.
Странно. Не спать же он там завалился.
Решив постучать в окна комнаты либо кухни, она начала обходить дом, но тут заметила, что одно из стёкол, на веранде, отсутствовало.
Влезла.
Открыв дверь в жилое помещение, она обнаружила, на полу, лежащего подростка лет семнадцати.
Наклонилась, пощупала, пульс есть – живой.
Стоило страху только-только поудобнее обхватить своей пятернёй её фиброзно-мышечный орган гоняющий кровь по сосудам, как в соседней комнате заплакала Томочка и ему пришлось мгновенно ретироваться.
Забыв про всё, мать бросилась на звук издаваемый родным чадом, которого, неожиданно, застала на руках незнакомого парня, по возрасту схожего с тем, что на кухне.
На полу, с кровавым месивом вместо лица, лежал Семён Семёнович, почему-то одетый в женское платье. Если бы не характерная черта в виде отсутствия одной из точек опоры, то опознать её предполагаемого отца, в этом неподвижном куске мяса, было бы не легче, чем вычистить Авдеевы конюшни.
Незнакомец, в забрызганной красным одежде, улыбаясь, молча протянул ей ребёнка.
Она, ожидая подвоха, медленно взяла и сделала два шага назад.
А он всё смотрит.
Тут, ещё недавно сопереживающая злоключениям чернухой собаки, неожиданно ударилась о дверной косяк и, следуя инстинктам, повернулась.
За её спиной, произошло какое-то быстрое движение. Людмила, не успев среагировать, тут же ощутила на себе два прикосновения – сначала ладонь, сжавшую её рот, препятствуя этим рождению крика, затем тонкий острый металлический предмет, упёршийся в левую часть шеи и под давлением, с движением вправо, разрезающий её горло.
Результат полигамной любви, разыгравшийся четверть века назад в далёком Киеве, опустилась на колени, изо всех последних сил прижимая к себе орущее последствие агрессивно-жестокой любви и омывая его пульсирующими струями крови, что так часто текла из разбитого носа.
Сердцу то что – оно работает, оно качает, оно не знает, что уже пора остановиться.
Наташенька уехала.
Сёма и Толик, ещё какое-то время прожили, по инерции, вместе, но очень скоро стали ненавидеть друг в друге абсолютно всё, за что только можно было ненавидеть.
В итоге, одноногий оставил одноглазого в одиночестве.
Нельзя конечно сказать, что Спицын тут же принял обет затворничества. Нет. Подружки были, причём их список пополнялся с геометрической прогрессией, но помнил то он одну, и только она основательно поселилась в его голове, усевшись, там, на лавочку, весело болтая босыми ножками.
Несмотря на запрет, он её разыскал, подкараулил у подъезда, но неожиданно получил такое количество негативного посыла в свой адрес, что ни о каком возвращении не могло быть и речи.
На этом его история, в нашем повествовании, могла бы и закончиться, если бы не ещё одно событие.
Традиционно, в день гибели его родителей, Толик днём напивался, а ночью приходил на Бабий Яр, чтоб как следует прокричаться и выказать этим, всё своё отношение, к обитающим тут, призракам эпохи.
Но, этот раз как-то не задался. Сначала пятнадцатилетние малолетки напали на шатающегося и разящего алкоголем, забрав, подчистую всё, что-то белее или менее ценное. Затем пошел дождь, затруднив своим присутствием и без этого не лёгкий путь. А в конце, апофеозом издевательства, объявилась, кланяясь публике, сломанная нога.
Причём упал то же на ровном месте. И, по идее, надо встать да пойти дальше, но малоберцовая кость, была с этим в корне не согласна. Поэтому, чтобы утвердить своё мнение, она надломилась, в аккурат посередине.
Призраки, в этом году, остались непотревоженными.
Пролежав в больнице положенный срок, Спицын познакомился с одной из медсестёр – одинокой вдовой, старше его на одиннадцать лет. Поженились через два месяца, она переехала к нему и в благодарность родила троих детей, расписав всю его остальную жизнь на работа-дом-дача по выходным – рыбалка по утрам – выпивка по праздникам, бытовое счастье круглосуточно.
Когда старшенькой дочурке уже исполнилось одиннадцать, а младший подбирался к семи, в доме раздался телефонный звонок.
Это была Наташенька.
Выпалив в трубку триаду о том, что Людочка всё знает и хочет познакомиться с отцами, она услышала ответ, дрожащим голосом, что, мол, вы ошиблись телефоном, вас тут никто не знает и всем будет лучше, если любые контакты больше не повторятся.
И правильно – незачем растрясывать устоявшийся мир.
