Катя резко пришла в себя, села и заозиралась в темноте. Затем облегченно выдохнула: все верно, она в съемной комнате, и сейчас ночь. Так что же ее разбудило? И сразу поняла – кровать вибрировала, а сквозь плотно ввинченные беруши проникал неведомый шум. Освободила одно ухо, и мозг окунулся в «праздник» – это соседи справа отмечали приход нового дня. Их пьяные голоса сливались с криками жильцов слева – те бурно выясняли отношения: визгливым матом и битьем посуды. Вернула берушу на место и упала назад в кровать. Неприятно, конечно, но пока не смертельно.
А вот утро принесло новые сюрпризы и заставило сильнее напрячься. У санузла, грузно привалившись к стене, «отдыхал» мужик с испитым лицом и мутным взглядом. Его внимание было тяжелым, колючим, злым, и Катя интуитивно поняла, что жилец бывал на зоне и не проездом. Его прямое отношение к «местам не столь отдаленным» подтверждалось и сетью наколок на руках. Когда подошла ближе, мужик согнулся почти пополам, пытаясь сдержать рвотные спазмы, затем пошатнулся, но все же освободил проход. При этом девушку накрыло густым спиртовым облаком.
А в туалете царствовал срачельник. Пришлось отмотать половину рулона туалетной бумаги, очищая сидушку и зажимая нос. В итоге все равно совершила не состыковку, а десятисантиметровое зависание над унитазом, чтобы привести в исполнение задуманное. Сделав дело, осторожно выглянула в коридор – все было чисто, точнее, пусто. И двинулась обратно.
Около дверей алкашей-соседей замерла, услышав характерный скрип. Вот же людям не спится после бурной ночи! И не поверила собственным глазам: в образовавшуюся щелку протиснулся ребенок, бесшумно заскользил по коридору и скрылся в комнате напротив. Это произошло так быстро, что Катя засомневалась – маленькая девочка в белой помятой майке действительно вышла оттуда или просто привиделась? Да и не вязался как-то ребенок с этими пьянчугами. Набравшись смелости, постучала в дверь, куда заскочил ребенок. Долго никто не открывал, потом раздались шаркающие шаги и на пороге появилась древняя старуха – сгорбленная, иссохшая, она тяжело налегала на трость и заслоняла собой проход. Зашипела, повела шеей, искривленно выступающей вперед, наклонила голову на бок и, косясь подслеповатым слезящимся глазом, часто заморгала, разглядывая гостью. Все это, вместе с серой обтрепанной шалью, свисающей крыльями со спины вниз, дряблой кожей и крючковатым носом, создавало ощущение, что перед ней не старуха, а облезшая птица гриф, и стоит сделать вперед хоть шаг – она клюнет.
– Чего тебе? – прошамкала стервятница надтреснутым голосом, и Катю сразу отпустило. Птицы не говорят: вряд ли клюнет, скорее, клюкой огреет.
– Тут девочка… к вам зашла? – промямлила девушка.
– Соседская это… – заскрежетала бабка, нехотя освобождая дверной проем, – ходют ко мне всякие, едят.
Девушка просочилась внутрь и сразу уперлась взглядом в девочку – та сидела на стуле, болтая грязными босыми ногами и уплетала пирожки с тарелки. «С капустой» – догадалась по запаху.
Обстановка вокруг господствовала типично старушечья: допотопный комод с посудой за стеклом, продавленная кровать с вылинявшим бахромчатым покрывалом, коричневый пузатый телевизор, шкаф. Лишь большой деревянный сундук сразу привлекал внимание – он был из массивного красного дерева, украшен резьбой и металлическими накладками. Сундук располагался в углу, запирался спереди массивным железным замком и, судя одеялу сверху, иногда использовался вместо кровати. Наверняка хозяйка хранит внутри старые шубы и платья, воняющие нафталином, и трясется за них, как за сокровища.
За неимением лишних стульев, девушка немного сдвинула постельное белье и присела на краешек.
– В сухую-то чего, – недовольно зашамкала старуха на девочку и, придвинув ей кружку с чаем, обратилась к гостье, – Мамаша вот ее, подлячка, выродила, да каждый день глаза заливает с такими же, – проскрипела со злостью. – Спрашивается, на шо мне сдалась эта девчурка приблудная. Возиться вот с ней. Я уж было к земле костьми прилегла, нет же, сдохнуть спокойно не дадут.
– А как же отец? – вырвалось само.
– П-ф-ф! – стервятница неожиданно выплюнула воздух назад, – нет у нее папаши… эта шаболда с кем попало за бутылку… да себя не помнит потом. – Да не давись ты, медленно жуй! – вновь шикнула на ребенка.
Девушка на мгновение дара речи лишилась: бабка спокойно прям при девочке все это озвучила! Даже учитывая немалый опыт существования в семье родителей, подобное показалось Кате чем-то из ряда вон.
– Но ведь, – наконец нашлась она, – можно в опеку обратиться, родительских прав лишить.
– Эх… – старуха махнула куда-то рукой, – уж приходили они. Толку-то. Пред ними курва как шелковая ходит, а потом по новой. Сегодня вот опять придут.
