«Да ты тот ещё врун!» — восхитился Боря. «Валишь всё на серафима!»
— Вот я и решил, что мы нанесём удар, — упрямо продолжил я. — Только мне показалось, что база на Гималии. Может я ошибся. А может их две.
— А начальство не знает? — спросила Катя.
— Они бы не рискнули разрешить такое, — уклонился я от прямого ответа.
— И что теперь? — поинтересовался Сашка.
— Я не могу приказывать. Мы разнесли одну базу, и я считаю, это правильно. Вонючки вместе с падшими нас атаковали. Сколько ребят погибло! А сколько морпехов и клонарей! Но, наверное, на Гималии расположена ещё одна база. Я попробую ударить по ней. Кто хочет — продолжаем полёт. Или можете рассчитать маневр и идти напрямую к Каллисто.
Несколько секунд было тихо, потом Катя резко спросила:
— Да что тебя тревожит, Свят?
— Ангелы должны знать о базах вонючек в системе, — сказал я. — Но они нам ничего не сказали. Неизвестно, какая будет реакция.
— Так она всё равно будет, — рассудила Катя. — Мы уже атаковали.
— Согласен, — сказал Сашка.
— Да о чём тут вообще говорить? — возмутился Иван. — Мог бы и сразу предупредить, аккуратней бы шли.
— Он же не знал про Ананке! — напомнил Паоло.
— Тогда продолжаем полёт, — решил Сашка. — Исходим из того, что на Гималии нас тоже ждут. Докладывать на базу будешь?
Честно говоря, я бы не докладывал. Но Валентина и Михаэль уже на Каллисто.
— Доложу, — сказал я. — Тогда отдыхаем, готовимся к сближению с Гималии. Исходим из того, что теперь про нас знают и будут поджидать. Всем отбой на восемнадцать часов, кроме черного-один, прошу вести наблюдение. Паоло и Александр, в приватный канал, посоветуемся.
Минут двадцать мы обсуждали стратегию. Александр, конечно, к роли лидера группы был подготовлен лучше. Мы обсудили несколько схем боя, ни на одной не остановились, едва не поругались и решили сделать паузу. Потом я записал и отправил на Каллисто сообщение. Что бы я ни думал о командовании, в каких подставах их не подозревал, но говорить об этом не собирался.
Ответ пришёл через четверть часа: «Продолжайте полёт, докладывайте об обстановке». Так что я с чистой совестью поел (искин выдал мне порцию овсяного киселя и какао), отстегнулся, раскрыл костюм и раскинулся в кабине поудобнее. Притушил свет.
Истребители мчались в пространстве — тёмные, безмолвные, почти незаметные для взгляда. Двигатели были выключены, вступила в свои права невесомость. В космосе не бывает тишины, всегда работают какие-то агрегаты корабля, но я давно научился не замечать этот шум. Так что мне казалось, будто бы мы плывём в безмолвии, затерянные в бесконечности, никем не видимые и никому не нужные.
Я вдруг подумал, что был бы готов лететь так вечно.
Все вокруг — мои друзья.
Наше крыло я знаю всю жизнь, сколько себя помню. С детского сада, с общих спален, с игровых комнат, классов и спортзалов, с редких прогулок по Луне в смешных ярких детских скафандрах, с симуляторов полёта и боя, с крошечных корабликов-истребителей, на основе которых потом построили боты для щенов. С игр, ссор и примирений, соревнований, экзаменов, первых патрульных вылетов. Потом была станция Марс-Интер, потом марсианская база «Аэлита» и космодром «Большой Сырт»… потом Каллисто. Мы подружились с первым и третьим крылом, мы ругались и влюблялись, умирали и воскресали. У нас были друзья среди взрослых — пилотов и морпехов, врачей и техников. И были те, кого мы недолюбливали, кого за дело, а кого из детской вредности. Вспыхивали романы и романчики между теми, кто старше. Случались скандалы, когда отношения завязывались между пилотами и взрослым персоналом, после чего отгребали по полной все. Мы получали награды, благодарности, выговоры, а порой сидели на гауптвахте и понижались в звании. Два десятка пилотов уже были причислены к лику праведников и блаженных католической и православной церковью, а ещё десяток признали в исламе шахидами. В нашу честь называли детей, теплоходы и даже какие-то рок-группы. На наших банковских счетах цифры давно стали семизначными, но нам некуда было тратить эти деньги. Виктор с третьего крыла как-то купил механические швейцарские часы-турбийон, стоившие чудовищных денег, и стал носить их в вылетах. Но оказалось, что в невесомости часы безбожно врут.
Мы знали друг друга как облупленных. Все шутки и все жалобы. Все достоинства и недостатки. Слабые места и редкие таланты. Каждый из нас, уж если честно, мог бы подначками довести до слёз или опозорить, припомнив старые истории, любого пилота.
Но мы были семьёй.
Никто, кроме обидевшегося за дело Джея, не допытывался у меня, что же всё-таки случилось на Юпитере. Хотя все, уверен, что-то подозревали. И когда я рассказал правду, никто и виду не показал, что узнал её.
Мы — семья.
Мир вращался вокруг нас — мир базы на Каллисто, а нам казалось, что мы в центре всей Вселенной. Мы спорили, что станем делать, когда вернёмся на Землю, но никто не признавался, что боится этого возвращения.
Мы говорили по видеосвязи с матерями и отцами, братьями и сестрами.
И все, наверное, догадывались, что на самом деле никаких родных у нас нет — кроме нас самих.
