— Никогда — это слишком долгий срок, мисс Робинсон.
— Может быть и так.
Обеими руками он обхватывает мое лицо.
— Иногда я забываю, как ты еще юна.
— Я не такая уж и юная, — возражаю я и настойчиво прижимаюсь к нему ближе, пытаясь чуть ли забраться на него, как в баре в тот вечер.
— Иди, Лейла, — говорит он, хотя и не отпускает. — Иначе я украду и твою наивность.
Томас прав. Я
Вполне возможно, я юна и глупа, как он и говорит, но в его насмешливом тоне слышу одиночество. Я видела напряженные мышцы его спины, когда Хэдли вышла тогда из комнаты. И постоянно наблюдаю его нескончаемую внутреннюю борьбу.
Ощутив прилив смелости, я обнимаю Томаса за шею и грудью прижимаюсь к твердым мышцам его груди.
— А что, если я сама ее тебе отдам, и тебе не придется ее красть? Я про свою наивность. И ты поможешь мне повзрослеть.
Какое-то время Томас молчит, и мне страшно, что я зашла слишком далеко. Зашла слишком далеко своими словами, при этом прижимаюсь к нему всем телом — от этой мысли мне становится так смешно, что приходится прикусить губу, чтобы сдержать истерический смех.
— Хотите, чтобы я помог вам повзрослеть, мисс Робинсон? — его глаза словно тлеющие угли, и я рада, что обнимаю его за шею, иначе упала бы на пол и расплавилась. Его вопрос такой… странно эротичный.
Времени проанализировать это у меня нет, потому что Томас начинает двигать бедрами, даря мне желанное трение, которое — боже милосердный — я еще никогда не испытывала. От него у меня между ног сочится влага.
Томас нависает своим большим телом надо мной.
— И как ты предлагаешь мне это сделать?
— Не знаю, — захлебываясь воздухом, отвечаю я, не прекращая движение бедер.
— Но если ты не знаешь, мне нечем тебе помочь, — он замирает.
— П-пожалуйста. Не останавливайся. Я-я…
— Что?
Я смотрю на него одурманенным взглядом. Его фигура кажется сейчас больше и мрачнее; словно может впитать в себя весь мир без остатка, и не останется ничего, кроме меня и него.
— Мне это нужно. Мне нужно, чтобы ты…
— Что именно?
— Двигался.
— И все?
— Нет. Этого мало, — прижавшись к нему сильнее, я выше поднимаю ногу, закинутую ему на бедро. — Мне нужно, чтобы ты меня трахнул.
Сама не могу поверить, что произнесла это вслух. И поверить не могу, что это сейчас был мой голос — отчаянный и тонкий, как у маленькой девочки.
Дыхание Томаса становится резким. В его глазах мерцает восторг и напористость, против которых совершенно невозможно устоять. Я чувствую, как между нами все меняется. На что бы до сих пор ни были похожи наши несуществующие отношения, они изменились.
— Трахнуть тебя? Своим большим твердым членом?
Я шокирована и возбуждена одновременно. В голове воет сирена — я нарушила все мыслимые и немыслимые границы. Все это неправильно, но в меня вонзается его низкий хриплый голос, и ткань своих белых девчачьих трусиков я ощущаю пропитанной насквозь. Ощущаю каждую вытекающую из себя каплю.
— Да. О боже, пожалуйста, — я снова и снова прижимаюсь бедрами к его неподвижному телу.
— И у тебя получится его принять? — Томас опускает свой лоб на мой. — Ты такая маленькая, он может не поместиться внутрь.
Я вздрагиваю от его слов.
— Нет. Нет-нет, получится. Я это знаю. Уверена, — всхлипываю я, играя свою роль в этой странной игре.
— А что, если будет больно? Что, если он растянет тебя так сильно, что тебе будет больно? — вздрогнув, его пальцы сильней обхватывают мое лицо. Ему нравится этот контроль. Он получает удовольствие от власти, которую имеет надо мной.
— Плевать. Мне на все плевать. Я вынесу боль. И сделаю что угодно.
— Чтобы заполучить мой член?
Никого сексуальнее его я еще никогда не видела. Высокий и хмурый. С лицом, где мозаикой соединились жажда и похоть.
Кивнув, я тихо отвечаю:
— Да. Я сделаю что угодно для тебя, чтобы ты помог мне повзрослеть.
Томас издает стон и опускает руки на мои бедра. Я ожидаю, что он приподнимет меня, но, прижав меня к двери, он делает шаг назад.
— Не сегодня, — его грудь сотрясается от рваного дыхания. — Иди домой, Лейла.
— Но…
Томас убирает прядь непослушных волос мне за ухо.
— Тебе стоит еще немного оставить свою наивность при себе. Поэтому иди домой.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Мне приснился дурной сон, и теперь я не могу заснуть снова. Ворочаюсь в постели уже несколько часов.
Разочарованно вздохнув, я встаю. В те времена, когда Калеб еще не уехал, я звонила ему, не глядя на часы, и просила меня обнять. Представить не могу, что наши отношения когда-нибудь вернутся к подобной близости.
Мне так одиноко. Я не чувствовала себя такой одинокой, с тех пор как ко мне переехала Эмма.
Включаю свет и, взяв с тумбочки свой блокнот, открываю последнюю страницу, на которой писала. Большим пальцем провожу по остаткам бумаги на спирали, где когда-то была страница.
И мое стихотворение.
