– О, это надо уже с нескольких концов одновременно заходить, и сверху, так сказать, и снизу, и сбоку, но для начала, чёрт возьми, перестать делать то, что мы делаем. А мы и этого сделать не можем, ибо есть его величество план, о котором я уже сказал. Только чей он? – Демид развёл руками в недоумении. – Однако, загадка… Надо остановиться и признаться себе в том, что мы очень эффективно делаем неэффективные вещи, ибо очевидно, что культура в отдалённых регионах стагнирует в то время, как мы, веря, что это не так, по-прежнему поём частушки на красных площадях перед мужиками в трениках и бабами с накачанными губами. И чем дальше от метрополии, тем протёртее треники, пухлее губы и длиннее частушки.
– Ну, не знаю, я люблю частушки, – немного обидчиво ответил Сан Саныч.
– Я не говорю, что частушки – это плохо. Это часть культуры, да. Но, заметьте, у культуры есть свои уровни. Есть, например, и тюремная культура или, скажем, военная, но это всё части чего-то большего, единого. Вот это большое единое и должно стать объектом демонстрации и восхищения, центральная, так сказать, мысль общества, его озабоченность самым главным. Это она должна строить города и формировать культурный антураж.
– Но мысль умерла с Третьей Империей, это да! Ну, хорошо. Предположим, мы остановились и приняли всё сказанное тобой. Что дальше? Мысль-то сама по себе не появится…
– Верно! Дальше необходимо научиться любить, Сан Саныч.
– Вот тебе на! Любить? Что любить?
– Всего три вещи: жизнь, себя и ближнего.
– И что, ты думаешь этого сейчас нет?
– Ну, если под нужным углом взглянуть на то, что большинство людей делает со своими жизнью и временем, то смело можно сделать вывод, что нет. Увы, но это так!
– Окей, научились мы любить, а дальше?
– А дальше происходит магия. Вот представьте, вы искренне полюбили жизнь, а значит, поняли её ценность и ответили на вопрос, зачем она вам нужна. Затем с этим знанием вы уже не сможете относиться к себе плохо, не уважать себя, своё время, тело и здоровье, то есть, приобретёте любовь к себе. И, наконец, имея её, вы автоматически осознаете, что и для других людей эта ценность равносильна, а значит – начинаете любить и их. Если так произойдёт хотя бы с половиной членов условного сообщества, представляете, какой величины накопится культурный потенциал? Разумеется, он проявит себя во всём, к чему бы эта часть общества не прикоснулась. Остальная половина сначала посомневается, а потом так же втянется со временем.
– На это же десятилетия уйдут… – почесал лоб водитель.
– Как я и сказал – культура спешки не любит. Главное – начать, а плоды будем собирать позже. Сакральные смыслы ведь не от губернатора к народу передаются во время всяких там “Культур в массы”, а из поколения в поколение, от отца к сыну и от соседа к соседу.
– Мда-а! – шокированный и озадаченный протянул Сан Саныч.
– Мехов, выставку, прости Господи, о котором мы как раз с вами и везём в Западный Городок, об этом же тоже говорил.
– Да-да! Что-то такое помню. “В человеке всё должно быть прекрасно…”, что-то вроде этого. Мудрый был человек.
– Именно! Но далеко не все, к сожалению, понимают, что он имел в виду. А мы, получается, везём не нечто прекрасное, созданное из любви, а, по-большому счёту, нечто ужасное, созданное из страха. Хе-хе! – рассмеялся Демид. – Понимаете, Сан Саныч? Не выставку везём, а чей-то страх!
– В смысле? – не понял Сан Саныч.
– Боялись в план не вписаться, вот и везём этот пластиковый испуг.
– А-а! Умно! Да уж, да уж.
– Смех смехом, но всё это очень опасно для Империи. И опасность как раз не в том, что там наверху считается эффективностью разного рода чиновников и учреждений, а в том, как она измеряется. В музеях и в прочих культурных заведениях она измеряется количеством посетителей. Вот пришло в этом месяце к нам на выставку на сто человек больше, значит народ культурнее стал, а по улице пройдёшься – так и не скажешь. А цифры-то эти затем наверх идут, в метрополию. Они их там скрупулёзно анализируют, а потом говорят: “Вот здесь мероприятий добавить, а здесь убавить”. Тревожно мне, что это ведёт к близорукости тех, кто действительно может в этой Империи на что-то влиять.
– А если ты не прав? Что если власти виднее, что и как делать? Им сверху-то всё видно, и там ведь не дураки сидят. Уж наверное то, что делается, делается не просто так.
– О, нет! Там сидят кто угодно, только не дураки, это точно. Разве дураки могут так построить систему, что сами её бояться начнут? Но вопрос один: если власть определяет свои действия исключительно на основании данных им цифр, в страхе зачастую натянутых, как сова на глобус, то и выводы она делает неверные.
– И, тем не менее, Демид, власть есть власть. Против её воли не попрёшь. Она говорит – мы делаем, всё просто. Власть ведь – это те, кто победил тех, кто тоже хотел власти, чтобы те не властвовали над ними, а победителей, как говорится, не судят. Что бы они ни делали – правы они. Но я с тобой согласен. На окраинах Империи бардак.