– Бардак очевиден. С одной стороны в голову вбивают, что надо родину любить, с другой – идёшь по родине, любишь её, но видишь, что с ней происходит, и тебе больно, а сделать ничего не можешь, потому что им, как вы говорите, “виднее”, что да как. Я так скажу, у руля разные люди стоят, да и среди нас народец разный имеется, есть и свои, и не очень. Помнятся мне слова директора ИмперБанка, как его…?
– Бреф который?
– Вот, точно, Бреф! Цитировал он восточноимперских философов как-то, испугавшись предложения дать народу чуть больше рычагов влияния на принятие решений. “Если, – сказал он, – люди поймут основу своего “я” и самоидентифицируются, управлять, то есть манипулировать ими, будет чрезвычайно тяжело”.
– Было дело! Говорил.
– Вот и спрашивается, а не спецом ли всё это?
– Что именно?
– Да всё это! Власть ради власти описанными Брефом методами из непреодолимой страсти к управлению, из невозможности видеть мир иначе.
– Всё может быть, – настороженно прокомментировал Сан Саныч. – Наше дело маленькое: моё возить, твоё – выставки ставить. Не лезь туда. Ты молодой, горячий. Есть в тебе жизнь. Факт. Ты поверь старику и пойми одно, пока ты по эту сторону, тебя никто не услышит. Выслушают – да, ответ даже напишут, умный такой, развёрнутый. Но никто ничего менять не будет, так как зачем, если и так всё работает? А ты – чужой и ничей. Так устроено, на этом строилось. Ты вон стань своим для тех, кто решения принимает, а потом проталкивай свои идеи. Но, сдаётся мне, что это ничем хорошим для тебя не закончится. Может, там наверху среди власть имущих и есть кто-то, кто перед смертью, а может, и по другой неотвратимой причине когда-то плюнет на всё и захочет сделать что-то по-настоящему великое, да на века, только тогда, может, и случится чудо, но пока что реальность такая, какая есть. Знаешь, я объездил полмира, пока работал дальнобойщиком, повидал всякое и, представь себе, везде одно и то же, потому что все делают одно и то же, по одной и той же схеме. Я не верю в чудеса и тебе не советую.
– Сан Саныч, это сугубо между нами, я надеюсь. Я никому этого не говорил никогда. Но мне не с кем это обсудить. В либерасты запишут, или иноагенты. А я ни тот, ни другой. Я на самом деле честно люблю Империю и хочу, чтобы моя… наша деятельность, пусть такая незаметная, как перевозка выставок из города в город, была направлена на что-то стоящее, настоящее, а не на попытки с мылом в жопе уложиться в чей-то амбициозный план. Ну не работает так! – Демид сделал паузу, так как о его слегка потряхивало. – Простите, Сан Саныч, что так эмоционально. Вы правы, накипело!
– Удивительно, сколько с тобой ни ездил по острову, ты обычно был немногословен, и лишь я тебе байки из своего прошлого про баб да про тачки без умолку… А тут вон оно что. Светлая голова! Аж как-то неловко стало, что я с тобой о всякой херне трепался, – не скрывая восхищения, водитель несколько раз по-отцовски похлопал Демида по плечу.
– Да ладно вам! – засмущался Демид. – Светлые головы приходят в жизнь для одной цели – освещать тёмные места. Иначе зачем им свет в голове? А я так, простой работник музея, обычный исполнитель, как и все вокруг, но я всё же верю, что семена однажды будут расти в благородной почве, ибо сделать шаг вперёд, оставив позади пещерную ограничительную инквизицию – это человечнее, мудрее и стратегически более выгодно Империи. Верю я в людей. Наивно, но верю! Умирать буду, но верить не перестану! Иначе, нахрена всё это? – Демид показательно закончил речь и повернулся лицом к окну.
Прошло уже чуть больше часа в пути за этим эмоциональным разговором, и зимнее солнце успело подняться над холмами. Утренние лучи отражались от бокового зеркала и бликами наперегонки попадали Демиду в глаза, разглядывающие сквозь окно автомобиля проплывающую мимо панораму заснеженной долины с холмами на заднем плане и думал: “Как же красиво! Ведь человек – твоё творение. Почему он не может, как ты?”
Музейная машина, проехав около восьмидесяти километров, уже начала взбираться на перевал, который в одном из своих распадков у трассы был украшен свалкой. За ней начинался Западный Городок. Сверху хорошо виднелось белое одеяло снега, покрывающего ледяной покров моря, отделяющего остров от большой земли.
– Подъезжаем! – дежурно проговорил Сан Саныч.
– Да, вижу, – отвлёкся от своих мыслей Демид. – Скоро будет культурное шапито, – он устало потёр лоб. – Везем культуру в массы.
“Дзынь и Чпок”
– Доброе утро, Пётр Иваныч!
– Привет, Стёпа! – громко и возбуждённо ответил водителю мэр и протянул с заднего сиденья ещё мокрую, успевшую замёрзнуть руку. Его потряхивало, но не от холода.
– В админи…, – водителя отвлекла дрожь мэра. – С вами всё хорошо? Вы такой… Какой-то вы не как всегда, в общем, – удивлённый водитель не мог подобрать политкорректных выражений, смотря на своего начальника, которого по утрам он привык видеть спокойным и серым, как туча.
– Да-да, Стёп. Всё хорошо, – протараторил мэр. – В администрацию. В неё. Наверное. Чтоб её! Только давай не сразу. По пути заедем в “Дзынь”. Надо!