– Мне жаль, Блейн, – прошептал Курт, не зная, что эти слова, прозвучавшие из его уст, были как удар ножом в сердце для него.
– Мне тоже, – ответил Блейн. «Мне жаль и за тебя, и всё то, что ты потерял, потому что это был ты, Курт…» – подумал он, а затем добавил неуверенно: – А твой… каким был твой первый раз?
– Ну, со мной это произошло несколько позже, чем с тобой. И это было с Бастианом. В этом самом доме, да. После нашего первого совместного ужина здесь. Это было романтично и мило… я совсем не боялся и не чувствовал себя взволнованным. Казалось почти, будто это вовсе и не первый раз для меня, честно говоря, – усмехнулся смущённо Курт.
После этих слов Блейн посмотрел на него пристальней.
А затем потянулся к нему, касаясь губ долгим и нежным поцелуем, мгновенно лишившим Курта всех сил.
Излишним было бы уточнять, что на этом разговор закончился, как и все – ну, или почти все – их разговоры.
В этот раз они сделали это на столе в кухне.
Себастиан часто говорил, что этот стол отлично подходил для занятия сексом.
Но с ним они никогда не использовали его таким образом.
По правде сказать, они занимались сексом во многих местах этого дома, иногда действительно абсурдных. У Курта в запасе было множество забавных историй на этот счёт, включая даже подоконник и благодарного зрителя в лице пожилой соседки. Но никогда на кухне.
Непозволительно было делать это в месте, где они ели.
Не в кухне, как это видел Бас.
Дом Бастиана.
Это был дом Себастиана.
И в определенном смысле это делало всё... нет, неправильным, нет, никогда.
Ничто из того, что было между ним и Блейном никогда не могло бы быть таковым, на самом деле, но в некотором смысле это делало всё… опасным и несправедливым.
И всё же Курт не мог остановиться.
Не в моменты, как этот.
Когда его тело идеально соединялось с телом Блейна.
И только экстаз задавал ритм его сердца, а стоны обоих сливались в едином вздохе.
– Я люблю тебя, Курт, – позволил сорваться словам с уст и из сердца Блейн тем утром, кончая.
Курт ничего не сказал в тот раз.
Даже если его сердце кричало «Я тоже!», он закусил губы, чтобы не издать ни звука, кроме стонов.
Было слишком рано.
Слишком несправедливо.
Потому что это был дом Бастиана, постель, которую он разделял с Бастианом, жизнь, которую он строил с ним.
А Блейн был... кем был Блейн?
Почему он казался ему таким знакомым, почему у него было чувство, будто он ждал его так долго… всегда?
Нет, Курт не ответил, и позволил, чтобы это невысказанное «Я люблю тебя» скользнуло прочь, вместе с потом их по-прежнему соединённых тел.
И он не знал, как такое было возможно, но в тот момент Курт был уверен, что это «Я люблю тебя» он уже слышал от Блейна раньше.
Много, много раз.
– Это моя футболка, Курт, – сказал ему Блейн позже тем же утром, как только Хаммел соизволил выйти из ванной.
Прошла уже целая неделя с тех пор, как они вернулись в Нью-Йорк и, поскольку оба в тот день были свободны, готовились к их первому настоящему выходу в свет, в качестве потенциальной пары.
Курт уже давно обещал Блейну сводить его посмотреть статую Свободы, и это утро казалось идеальным для такой экскурсии.
Ну, по крайней мере, светило солнце и, учитывая, что им предстояло прокатиться на пароме, погода была подходящей.
– Я знаю, Блейн, – ответил Курт, как ни в чём не бывало.
– Тогда почему она надета на тебе?
– Потому что она по-прежнему пахнет тобой. И это, всё равно как иметь на себе… тебя, – ответил кокетливо Хаммел.
– Ну, если это то, чего ты хочешь, я могу это организовать. Если ты натянешь на себя меня самого, это же ещё лучше, разве нет? – несколько провокационным тоном поинтересовался Блейн, начиная нежно мучить его шею.
Курта с ума сводили такие прикосновения, и он прекрасно знал это.
Так было и восемь лет назад.
Каждый раз, когда Блейн хотел получить его согласие на что-либо, ему было достаточно потрудиться немного языком и зубами над определённым местечком между его шеей и плечом, и он получал что угодно, без споров.
Только вот в то утро Курт очень хотел с ним прогуляться.
И если было что-то, чего никогда никому не удавалось, так это заставить его передумать, когда он принял решение, для него, окончательное.
И это тоже со временем не изменилось.
Даже если теперь он, казалось, стал менее уверенным в том, чего в действительности хотел.
– Даже не пытайся, Андерсон, – сказал он, аккуратно высвобождаясь из его захвата. – Мы не потеряем это великолепное утро, кувыркаясь под простынями.
– То, что мы делаем под простынями, нельзя назвать потерянным временем, – слегка обижено отозвался Блейн.
– Окей, это правда, тут я с тобой соглашусь. Но ты здесь уже почти два месяца, и это просто позор, что ты до сих пор не видел практически ничего из множества чудес этого прекрасного города.
– Какое мне дело до остальных чудес, если самое восхитительное сейчас прямо здесь, передо мной?
