Всем нам свойственно иногда слишком завышать собственную способность переносить боль.
Мы можем чувствовать себя львами, но зачастую, мы всего лишь котята, взъерошенные жизнью.
И не нужны крупные неприятности, чтобы подвести нас к краю.
Иногда достаточно маленьких.
Потому что, известно, жизнь – изобретательная сука, когда решает проверить нас на прочность.
Себастиану не потребовалось много времени, чтобы понять, что он куда менее силён, чем считал.
Но, безусловно, более упрям, чем надеялся.
На самом деле, он был на пределе.
На самом деле, он был уверен, что никогда ещё не чувствовал себя более ненужным, беззащитным, ни к чему непригодным и покорным, чем в те дни.
И, тем не менее, он не сдавался.
Он почувствовал, что не может больше, уже через неделю после начала физиотерапии и упражнений для восстановления памяти.
Но не сдавался.
Он ненавидел чувствовать себя так и ненавидел быть тем, кто нуждается в посторонней помощи даже для того, чтобы просто побриться.
Но, не владея ещё в полной мере мышцами, которые дрожали и не отвечали на его команды на все сто, приходилось принимать помощь в каждой мелочи, даже такой простой, как выпить чёртов стакан воды.
И одному Богу известно, как же он это ненавидел!
Однако, после девяти месяцев неподвижности его мышцы были атрофированы, и чтобы снова вернуть им активность, предстояло пройти долгий, сложный, и, прежде всего, болезненный путь.
Очень болезненный.
И Смайт не был знаменит своим пренебрежением к физической боли.
Ему понадобилось бы множество упражнений и, возможно, операций, как говорили врачи.
И много, много терпения.
Физиотерапевт, который каждый день приходил к нему, чтобы помочь в упражнениях для ног и рук, сказал, что будет трудно.
Что в какой-то момент он наверняка захочет всё бросить.
Но что он не может позволить себе такой роскоши.
Во всяком случае, если хочет хотя бы приблизиться к своему нормальному состоянию.
Поэтому, когда боль становилась слишком сильной, Себастиан кричал, но не останавливался.
Он знал, что ему уже не стать вновь таким как прежде, не на все сто. Больше нет.
Его ноги были очень сильно повреждены, особенно, правая.
Он должен был снова научиться ходить со временем, но вынужден был бы пользоваться палкой, и, в любом случае, не смог бы снова заниматься такими вещами как игрой в лакросс или бегом, например.
Его колено, разбитое в мелкую крошку и полное стальных скобок и винтов, которые не позволяли ему развалиться, никогда бы ему этого уже не позволило.
А мотоцикл?
Он не знал, сможет ли когда-нибудь ещё сесть на него.
Теперь это для него было бы, как минимум, более сложно, но, учитывая, что существовали мотоциклы, с автоматическим переключением скорости на руле, не невозможно.
Зависело от него, конечно.
Дело в том, что все вокруг него – Курт, мать, даже Тэд, считали, что он не сможет.
Из-за пережитого потрясения и страха при воспоминании об этом.
Но он ничего не помнил о той аварии.
Помнил только что выехал на дорогу ночью, слегка на взводе… и всё.
Не помнил причины своего раздражённого состояния и не помнил – к своему счастью, как он понял, выслушав чужие рассказы – что случилось, когда тот грузовик наехал на него.
Он и самого грузовика не помнил, если уж совсем честно.
Его сознание избавилось от всего, включая адскую боль, которую ему, должно быть, пришлось испытать.
И, наверняка, боли было немало.
Он видел шрамы на собственном теле, что свидетельствовали об этом.
Прослеживая их взглядом, он пытался представить… И благодарил Бога, что не помнил.
Это было так же для Курта? Он часто задавался этим вопросом в последнее время.
Он получил письмо от человека, который наехал на него, и который, как ему сказали, теперь находился в тюрьме за вождение в состоянии опьянения.
Письмо лежало в тумбочке около его кровати.
Он так и не открыл его и не собирался этого делать.
Он не знал, что испытывает к этому человеку.
В его сознании всё это будто бы никогда и не случалось по-настоящему.
Он видел последствия, ничего не помня об их причинах.
Произошло многое, пока он прозябал на больничной койке.
И он считал, что душевное успокоение того, кто в этом виновен – если этого он хотел – было не его заботой.
По крайней мере, не раньше, чем он сам сможет получить это успокоение.
И, честно говоря, сейчас ему казалось затруднительным обрести покой посреди постоянной боли в мышцах ног.
Или в разгар кризисов мигрени, которые настигали его внезапно и которые, по словам врачей, никогда уже не оставили бы его совсем.
Или в моменты неожиданных приступов гнева и тревоги, которые он не в силах был контролировать.
И потом, были воспоминания, которые он потерял, немногие, но они были.
И, наконец, он... мужчина, которого он любил и теперь терял.
По собственному выбору.
Нет, он не мог раздавать прощения.
Ему с трудом удавалось смириться со своим теперешним состоянием.
Один шаг за раз.
Он не мог делать больше.
Так что, ладно… он останется хромым на всю жизнь.
Но он мог быть хромым с ярко выраженной сексуальной привлекательностью и своеобразным чувство юмора, по крайней мере.
Как демонстрировал доктор Хаус, нет?
