Это должно было остаться так.
Да, именно так.
Я и Блейн.
Навсегда.
Почему я забыл?
Почему?
… и слезы не хотели останавливаться.
– Почему вы мне ничего не сказали? – спросил он тогда отца, прилегшего в кровати рядом с ним, одной рукой прижимая его к себе, а другой поглаживая по голове, как в те времена, когда он был ребёнком.
Бёрт слегка вздрогнул.
– Мы хотели защитить тебя.
Но Курту этого было недостаточно.
Он потерял слишком многое, чтобы удовольствоваться этим.
Курт был зол, потому что ему лгали, да.
Потому что он ещё не всё вспомнил.
Он был зол, потому что Блейн отпустил его.
Но ещё больше он злился на самого себя, за то, что отпустил Блейна.
Да, если идёшь через ад, единственный способ выйти из него – это продолжать идти.
Но когда ад остаётся позади, что происходит?
Ты всё тот же, что и раньше?
Или ты стал кем-то совершенно другим?
Может быть, если повезёт, ты станешь лучше.
А если повезёт ещё больше, ты станешь гораздо сильнее.
Видеть.
Это не то же самое что смотреть.
Смотрящий может и не видеть.
Тому кто видит, иногда необязательно смотреть.
И сейчас Курт видел.
В конце концов, Курт провел три дня и три ночи в той комнате, в состоянии полудрёмы, перемежающемся частыми обмороками.
Он попытался было поесть, но, когда сделал это, яркий образ одного из тех монстров, что бил Блейна, чтобы поставить его на колени, а затем принялся бить его снова, когда понял, что в таком плачевном состоянии он в любом случае не мог бы взять в рот ничего, застал Курта совершенно врасплох, и он вынужден был побежать в туалет, где его немедленно вырвало.
Он отказывался от еды в течение следующих двух дней.
И провёл всё время, пытаясь вспомнить.
Ещё.
И теперь Курт видел.
Он не знал ещё многого, чего-то не помнил.
Но он видел.
Какие-то пробелы он заполнял с помощью рассказов Бастиана и Бёрта, и постепенно научился раздвигать занавеси, зашторивавшие большую часть его сознания, чтобы увидеть ужас, скрывавшийся за ними.
По прошествии этих трёх дней он вернулся домой с Себастианом и отцом.
И заперся в спальне.
Он согласился встретиться с психологом, но не сразу.
Согласился поесть, но только бульон с сухарями.
Он не хотел никого видеть.
Ни Финна, ни Сантану, которым рассказали всё сразу, и которые провели остаток недели, сидя на ковре в гостиной, ожидая, когда Курт будет готов.
Говорить.
Наорать на них.
Принять их помощь.
Или просто позволить им любить себя, в чём они оба отчаянно нуждались.
Финна новости потрясли.
Он ничего не знал и ни о чём не догадывался.
Месяцами он воспринимал ночные крики брата только как раздражающий побочный эффект аварии.
И не подозревал, что за ними крылся весь тот ад.
Хадсон возненавидел Бёрта за то, то тот ему не рассказал.
Как возненавидел и свою мать, которая примчалась в Нью-Йорк, в свою очередь, едва узнав о случившемся, за то, что сочла, будто он не в силах был помочь Курту в тот момент.
Он знал о скандале семейства Андерсон в общих чертах.
Читал некоторые статьи, как и все в своё время.
И точно так же, как и все, в своё время, отнёсся ко всему с некоторой лёгкостью.
Сотрудники, которых продавали как жертвенных животных клиентам для заключения сделки, и которых заставляли потом молчать посредством угроз и денег.
У каждого была своя теория о том, как можно и нужно было прекратить этот беспредел задолго до этого.
Многие полагали, что сын был заодно с отцом.
Финн был среди них.
Он считал, что после многих лет насилия, если бы Блейн донёс на отца раньше, то мог бы спасти много жизней.
Ведь за обвинениями сына Андерсона последовали ещё восемь.
Как если бы своим мужеством, он открыл ящик Пандоры, который и не ждал другого, чтобы выпустить наружу свои ужасы.
Теперь Финн видел среди тех покалеченных жизней и жизнь собственного брата и хотел бы ненавидеть Блейна за это.
Но не мог.
Не после того, как Бёрт рассказал ему о том, что он пытался сделать, чтобы помочь ему и что он сделал затем, чтобы заставить напавших на Курта заплатить за содеянное.
Финн позвонил Рейчел, чтобы рассказать ей всё.
Но она с ходу принялась расписывать свой триумфальный лондонский тур, так что, в результате, он не сказал ничего.
Он позвонил ей, потому что хотел, чтобы она была рядом в тот момент.
Но Рэйчел теперь жила в своём мире, а ему сейчас следовало заботиться только о нуждах и потребностях Курта, не её.
Он знал, что Рэйчел возненавидит его, когда узнает, что случилось с её другом, и ещё больше возненавидит за то, что он ничего ей не сказал.
И, возможно, тогда между ними всё будет кончено по-настоящему.
Или нет, может, и тогда всё не закончится, но Финна сейчас это не волновало.
Потому что Курт сейчас видел.
Что все они, или почти все, лгали ему.
И Финн мог понять, почему он искал уединения.
Поэтому, однажды вечером, он взял поднос с ужином и настоял на том, что сам отнесёт Курту поесть.
И хотя Бёрт предупредил, что Курт всё равно ему не откроет, он не передумал.
Курт, однако, не только открыл, но и позволил ему войти.
И пусть он не смотрел ему в лицо, пока Финн входил и пристраивал поднос на тумбочке, пусть делал вид, что не слышит его вопросов – всё же Курт впустил его.
