В конце концов, Курт справился и без него.
Или, по крайней мере, он так думал.
Незамеченный, Джон наблюдал с порога комнаты, как он мечется из угла в угол без передышки.
Блейн был весь на нервах с тех пор как Курт побывал в их доме.
Настолько, что даже не притронулся к ужину, и как Джон ни старался отвлечь его, это не возымело действия.
И когда они легли в постель тем вечером, он делал всё механически и отстранённо.
Его голова была явно в другом месте.
Такое случилось впервые с тех пор как началась их связь, и Джон был напуган.
То, что было между ними, держалось на тонкой нити, он не был наивен и отлично сознавал это.
Он пытался завоевать Андерсона практически с момента их знакомства, почти год назад.
Но никогда не видел и намёка на настоящий шанс с ним.
Потом вдруг тот возвращается из Нью-Йорка, опустошённый, потухший, обессиленный.
И неожиданно, гораздо более открытый по отношению к его ухаживаниям.
В некотором смысле, возможно, Джон воспользовался этим.
Но не раскаивался.
Блейн делал его счастливым.
С ним ему было хорошо, и если нужно было бороться за него, он был готов.
– Блейн, вернись в постель, пожалуйста, – попросил он сладким голосом, приблизившись.
Он всё ещё был полностью обнажён.
И прекрасен.
Но глядя на него в этот момент, Блейн не испытывал жара желания.
А только раскаяние.
Раскаяние из-за того, что не мог удержать своё сердце и разум в этом доме, рядом с ним.
Раскаяние, потому что вместо того, чтобы заниматься любовью с Джоном, он терял время, ища ответы на вопросы, которые должен был и не задал Курту, когда тот пришёл к нему.
Раскаяние, потому что опять позволял событиям девятилетней давности разрушать его сегодняшнюю жизнь.
Раскаяние, потому что, как бы он не пытался их игнорировать, слова Курта «Хочу тебя, хочу нас», остались запечатлёнными в его сердце и не давали покоя.
И это бесило его.
Но и делало счастливым.
И Блейн не понимал, какое из этих двух чувств было сильнее.
И всё это приводило его в замешательство и заставляло терять голову.
Поэтому он не ответил Джону, который тем временем оказался совсем рядом, а вместо этого взял с тумбочки в прихожей ключи от мотоцикла и торопливо натянул куртку прямо на голое тело, потому что знал, что бы произошло, если бы он остался.
Всё закончилось бы сексом с Джоном, а он не хотел, чтобы с ним было только это.
Так что, Блейн бросил на него извиняющийся взгляд и быстро, не произнося ни слова, взял телефон и вышел из дома.
Он слышал, как Джон звал его, но, хоть и понимал, насколько подозрительно его поведение, и проклинал себя за это, всё равно даже не обернулся, чтобы успокоить его.
Ему необходимо было двигаться.
Он должен был идти.
Неизвестно, куда именно, но идти.
Потому что он чувствовал себя раздавленным и беспомощным и не хотел чувствовать себя так.
Ещё в лифте его телефон начал звонить.
Само собой, это был Джон.
Блейн не ответил, больше того, выйдя из лифта, он бросился бегом к мотоциклу.
А затем помчался еще быстрее, уже на нём.
Блейн был не из тех, кто убегает.
Но в тот момент он давил на скорость, чтобы убежать от своих воспоминаний.
Слишком быстро, забыв об осторожности, и, тем не менее, не мог забыть.
Он мог похоронить воспоминания, зарыть в землю и скрыть, но не мог забыть.
Как бы быстро он ни мчался, то, что он продолжал испытывать ещё после почти девяти лет, мчалось быстрее него.
Я хочу тебя.
Хочу нас.
Только страх мог быть столь же быстрым.
Курта выворачивало наизнанку.
В прямом смысле слова.
Сидя утром за столиком в комнате отеле, которую Бас забронировал для него и Финна, Хаммел в сотый раз спрашивал себя, как он мог быть таким идиотом.
Прошлой ночью, вернувшись от Блейна, он немедленно набросился на минибар и практически опустошил его.
Финн, придя в гостиницу после небольшой прогулки по Чикаго, обнаружил его скачущим по кровати и распевающим On my way, используя горлышко маленькой бутылки из-под водки в качестве микрофона.
Жалкое зрелище, которого он стыдился бы до конца жизни.
Если бы он вспомнил само зрелище как таковое, разумеется.
К счастью, помнил он только то, что провёл утро над унитазом.
К счастью…
И теперь Курт ожидал завтрак в номер, всё ещё в пижаме – той, с медвежатами – с растрёпанными волосами, жутким ощущением вкуса грязных носков во рту и двумя тёмными кругами под глазами, будто после стычки с разъярённым борцом сумо.
И ещё его мучила страшная головная боль, с похмелья.
Или, может, головная боль была связана с тем, что он провёл вечер, рыдая и одновременно напиваясь, потому что Блейн своим рассказом пролил свет на те вещи, которые Курт не сумел вспомнить сам, и боль подкосила его.
Он держался перед Блейном, но потом, в пустоте этой комнаты, сдался.
И не просто сдался, а буквально рухнул и сделал всё, чтобы забыть.
Забыть эти новые воспоминания и поцелуй.
Тот чёртов поцелуй, который Блейн с такой естественностью подарил Джону. (????)
Тем временем, неподалёку, но на достаточном расстоянии, чтобы он не мог их слышать, Себастиан и Финн вот уже минут десять о чём-то шептались, время от времени бросая на него обеспокоенные взгляды.
Ему это совершенно не нравилось.
