Сейчас и навечно полностью

Он хотел жизни. А самый яркий проблеск в жизни, который у меня когда-либо был, находился прямо надо мной; а я сидел здесь, внизу, опасаясь собственных желаний. Я на собственном опыте познал, как вещи – и люди, – о которых мы заботимся больше всего, могут исчезнуть прямо у нас на глазах.

Я отправился в постель, но так и не уснул, промучившись всю ночь.

Следующим утром я с трудом вытащил себя из кровати, чтобы подготовить Оливию и меня к новому дню.

– Все в порядке, querido? – спросила Елена, когда я оставлял у нее Ливви.

– В полном, – ответил я и поцеловал свою дочь. – Будь умницей. Я люблю тебя.

– Лю-лю, папочка, – ответила Оливия. Находясь в объятьях Елены, она прижала свою ладошку ко рту, а затем резко дернула рукой, отправляя мне воздушный поцелуй.

Слезы застыли в моих глазах, когда я уходил от нее.

«Она – самый важный человек в моей жизни. Сосредоточься на ней».

С идеями об истинном счастье с Дарлин придется подождать.

Я вышел из дома и уже начал спускаться по лестнице, как заметил серебристый седан, припаркованный у обочины. Не успев сделать и шага, дверь открылась, и из нее вышел мужчина лет пятидесяти с небольшим. Он поправил свой бледно-голубой пиджак в мелкую полоску, выглядя при этом так, словно только что сошел с яхты.

– Сойер Хаас?

Я замер.

– Да.

– Один момент.

Мужчина открыл заднюю дверь седана, откуда вышла пожилая пара возрастом чуть за шестьдесят. Мужчина был одет в штаны цвета хаки и белую рубашку с пуговицами, а женщина – в лавандовое платье. Июньское солнце сверкало на золотых «Ролексах» мужчины и переливалось в бриллиантовых серьгах женщины. Они стояли, взявшись за руки, на тротуаре и нервно улыбались.

– Здравствуйте, – начал мужчина. – Меня зовут Джеральд Эббот, а это моя жена Элис. Мы родители Молли.

Кровь отлила от моего лица.

«Родители Молли. Молли. Она здесь. Она вернулась и теперь…»

– Это наш адвокат мистер Голлуэй, – сказала Элис, указывая на мужчину в костюме.

– Мистер Хаас. – Мистер Голлуэй протянул мне руку.

Они втроем продолжали стоять у подножия лестницы, я оставался наверху. Проигнорировав протянутую руку, я спросил:

– Что вам нужно?

Джеральд и Элис обменялись полными печали взглядами, разделяя боль, о которой было известно только им. Они так и не смогли сказать ни слова, поэтому адвокат говорил за них.

– К сожалению, Молли ушла из жизни, – сообщил Голлуэй.

Внутри все похолодело, и я вспотел, пытаясь переварить тысячи противоречивых эмоций, что пронеслись во мне.

– Она… мертва?

Он кивнул.

– Да. Автокатастрофа.

Элис снова взяла за руку супруга, бросив на него короткий, но пробирающий до глубины души взгляд.

– Что случилось?

– Автокатастрофа.

– Когда? – выдохнул я.

– Шесть месяцев назад.

Мои глаза метались между Джеральдом и Элис, и я не мог сдвинуться с места, не должен сходить с этого крыльца. Я должен был охранять его. Потому что Оливия находилась внутри, а они были здесь.

– Мы здесь, – начал Голлуэй, и каждое слово разрывало мое сердце на части, – чтобы поговорить об опеке над дочерью Молли, внучкой моих клиентов, – Оливией Эббот.

Джексон закончил разговор и отбросил телефон на журнальный столик.

– Не самые лучшие новости. Офицер сказал, что, поскольку Молли взрослая и ушла по собственному желанию, фактически она не считается «пропавшей без вести».

Я оторвал взгляд от ребенка в своих руках, который мирно посасывал бутылочку, оставленную Молли в сумке.

– Она бросила Оливию, – сказал я. – Это должно быть незаконно. Ты специализировался на семейном праве. Скажи мне. Ее будут разыскивать за отказ от ребенка, так ведь?

Джексон потер подбородок.

– Она под защитой закона об анонимности. Ее не могут арестовать. По закону, если мать оставляет ребенка с одним из родителей, то есть с тобой, по истечении шести месяцев это официально признают отказом от ребенка. Если же ребенка оставили с посторонним человеком, – чисто теоретически ты можешь оказаться не родным отцом Оливии, – то ее лишат родительских прав через год.