«Камень, право слово – камень!» – подумала монашка, пытаясь сделать крестообразный надрез на спине умирающего юноши. Хирургический нож с трудом преодолевал сопротивление нечеловечески жесткой плоти. Сделать надрез было необходимо, чтобы выпустить отравленную кровь. Так учили трактаты и великих целителей древности, и современных ученых. В том, что кинжал, которым пронзили спину этого удивительного молодого сарацина, был отравлен, монашка не сомневалась. Кинжал она извлекла, по всем правилам, благо великолепный хирургический инструментарий без труда обнаружился в нише рядом со столом Магистра. Покойный владелец набора медицинских инструментов великолепной арабской работы, коченевший тут же рядом, на полу, при жизни увлекался некоторыми медицинскими исследованиями. Монашка и не догадывалась, что этот набор был подарком личного врачевателя того, кого многие считали главным врагом христианского мира – Лев Пустыни, Праведник Веры, Салах-ад-Дин весьма ценил дружбу с Магистром Восточного Крыла Ордена Тамплиеров. Инструментарий был хорош, однако, казалось, плоть юноши действительно тверда, подобно камню. Впрочем, именно это обстоятельство и спасло ему жизнь – железные мышцы не пропустили кончик кинжала до сердца, клинок увяз в жестких мышечных волокнах под левой лопаткой. Хотя удар был нанесен мастерски. Врачуя стольких солдат на этой бесконечной войне, монашка научилась оценивать качество смертоносных ударов оружием. Если бы не яд, она была бы уверена, что юношу можно спасти. Сейчас же ее попытка казалась обреченной, лишенной надежды, а значит, и смысла. И всё же для нее сама эта попытка и была смыслом. Вся ее предыдущая жизнь, страдания, унижения, казалось, вели к этому наиглавнейшему делу в ее жизни – спасению сарацина с лицом падшего ангела.
Надрез удался, но кровь из него пошла темная, густая и быстро сворачивалась. Яд слишком долго был в его теле, поняла она, вывести кровопусканием – безнадежная затея, можно лишь попытаться лишить его смертоносного воздействия, введя противоядие, но... Она не знала ни того, что это за яд, и не могла позволить себе роскоши искать в этом городе, охваченном войной, противоядия. Оставалось единственное средство. Средство, к которому бывшая монашка Ордена Святой Магдалины не прибегала с тех самых пор, как разделила судьбу своей святой.
Бывшая монашка подошла к стене с распятием, встала на колени и принялась молиться. Поначалу слова «Glorium Dei...» давались ей с трудом, как ей казалось, не желая ложиться на язык, оскверненный грехопадением... грехопадениями... Ужасные, и в то же время сладостные, полные греховного наслаждения, воспоминания внезапно накрыли ее, лишив сил и самого права обращаться к Богу. И тогда, словно спасение Христово, подобно свету утра, пришли другие слова. «Ave, Maria! Regina...» – Она словно не говорила, но пела, как колыбельную всем уснувшим-умершим в этой комнате, включая девочку, что умерла внутри нее в ту ночь в пустыне. Молитва лилась из ее уст, не прерываясь, до самого конца, и в тот самый миг, как губы ее, обессилевшие, бледные, почти неслышно прошептали завершающее «Amen!», раздался женский крик. Крик, как птица, выпущенная из клетки, вырвался из чьей-то груди и, подобно птице подбитой, захлебнулся собственной же кровью из перерезанного горла – осаждающие вошли в город, и резня жителей на улицах Иерусалима началась.
«Мама!» – подумалось или сказалось? Сейд ничего не понимал, не видел, не чувствовал... он только слышал... и услышал – женский крик. Похожий крик он слышал лишь однажды, тогда, в пустыне, когда на оазис
