«История не должна терпеть имен человеческих, ибо всё в ней происходящее есть суть промысел Божий, и ничтожны воистину потуги человеческие в стремлении производить в ней изменения, несообразные таковому промыслу!» – так писал в своих хрониках шевалье из далекой земли франков, гасконец родом из Бурдейля, назначенный правителем Египта своим хроникером на то время, что пребывает он и его подопечная в армии Айюбида на правах... почетного гостя ли, пленника ли? Уж скорее, пленника, решал француз, потому как понимал, что покинуть лагерь Льва Пустыни ему в ближайшее время не суждено. Однако поручение этого благороднейшего из сарацин считал для себя почетным и даже в некоторой степени приятным, поскольку всегда питал склонность к изящной словесности. Верно будет сказать, не столько к хроникам и летописным текстам, сколь к литературе светской еще в бытность свою послушником при аббатстве, вызывая тем самым недовольство монахов своей приязнью и предпочтением пергаментам с Апулеем, Петронием и Овидием, нежели к Цицерону, «Житиям...» и прочим текстам, причисленным святыми отцами к каноническим. Впрочем, к Плутарху юный гасконец также проявлял в годы послушничества почтение и потому в ведении хроник Саладина, как его именовали среди крестоносцев, придерживался штиля его «Жизнеописаний...».
