Почему же я была настолько глупа, настолько наивна, что не расспросила его о жизни за пределами этих трехсот двадцати пяти шагов через площадь и украденных мгновений в отеле в Перли? Как я могла не понять, чем наши отношения были на самом деле — мелкие фрагменты, значившие для меня все, потому что у меня больше ничего не было, а для него это были просто эпизоды на задворках совершенно иной жизни, полной взрослых отношений, долга перед женой, родителями и Хартлендом.
Ему было непросто сказать мне правду, я это видела, и все же, признавшись во всем, он выглядел подавленным, виноватым, разбитым, беспомощным и даже немного жалким. Я никогда не видела его беспомощным, прежде он всегда улыбался и был уверен в себе. Ему все давалось легко. Но говоря о Хартленде, о финансовых проблемах и браке по расчету, спасшем его поместье и родителей, давшем семье Шоу будущее, он запинался и юлил. Ему было стыдно.
Я никогда не смогу дать будущее его семье. Я не принадлежу к их кругу. Я лишь незваный гость в этом ярком, дорогом мире взрослых, где женатые мужчины водят семнадцатилетних девушек в отели в Перли, говорят, что у них «все под контролем», а затем бросают их с ребенком в животе.
Теперь я стала опасна для него, превратилась в угрозу для его брака, поскольку он не может развестись, даже несмотря на то, что я жду от него ребенка. Он говорит, что полюбил меня еще прошлым летом, что я была так не похожа на тщательно разодетых фальшивых женщин, окружавших его каждый день. Я была настоящей, живой, ощущала все гораздо сильнее, чем они, понимала все правильно. Он сказал, что был бессилен перед этим чувством, даже когда отец велел ему остановиться, и в конце концов не выдержал и пришел повидаться со мной; что он до сих пор любит меня, несмотря ни на что.
Я не знаю, чему верить. Может быть, он действительно испытывал все эти чувства, а может быть, во всем виновата я, так отчаянно хотевшая сбежать, жаждавшая хотя бы слабого лучика света, способного рассеять печаль после маминой смерти, что готова была поверить во все что угодно. Я во что бы то ни стало хотела быть любимой.
Оглядываясь назад, я думаю о том, не была ли правда очевидна с самого начала? Теперь, когда мне все известно, я понимаю, на что нужно было обратить внимание: на голос Эйбла возле конюшен; на то, что за все это время я ему ни разу не позвонила, ни разу не написала, упоминая его имя лишь на страницах своего дневника, спрятанного под старой вазой с засохшими цветами. Неужели моя потребность в тайне позволяла ему соблюдать осторожность, неужели это его устраивало? Как бы там ни было, уже не важно, любил ли он меня и любит ли сейчас, потому что он не готов взять меня в жены и заботиться о нашем ребенке. Он хочет, чтобы я избавилась от малыша. Боится, что кто-то обо всем узнает и это положит конец его браку, конец Хартленду. Он сказал, что можно сделать это даже сейчас, на таком большом сроке. Для этого нужно принимать горячие ванны с горчицей, пить джин и мыться специальным мылом. Все так делают, сказал он. Это случается так часто, что есть даже специальные женщины, которые помогают таким, как я. Он краснел, чувствуя свою вину, потому что женщины с вязальными спицами — преступницы, и он прекрасно об этом знает. И как он посмел сказать «таким, как ты», как он мог растоптать то, что у нас было, не принимая на себя ответственности за случившееся? И я испытала ужасную, горькую радость, сказав ему, что не стану избавляться от ребенка. Я никогда не смогла бы этого сделать, независимо от того, преступление это или нет, независимо от того, что будет теперь с моей жизнью. Разве я смогу после года, затуманенного угасанием, болезнью и смертью, избавиться от новой жизни, которая принадлежит мне целиком и полностью? Может быть, у меня сейчас недостаточно сил, чтобы верить в божественную мудрость, но часть меня — которая восемнадцать лет верила в нее, — эта часть меня знает, что я не могу и не стану этого делать. Мама не одобрила бы моих визитов в отель в Перли, и у меня горит лицо при одной мысли о том, что она сказала бы мне сейчас. Но я точно знаю, в глубине души я абсолютно уверена: мама не хотела бы, чтобы я избавилась от ребенка.
