Я поднялась по ступенькам в автобус, села за спиной у водителя, и он повез меня в ночь. Я чувствовала себя так, будто внутри у меня что-то сломалось. После смерти мамы я испытывала непреходящую боль, тонкую ниточку томления, горя и памяти, болезненную ностальгию, похожую на упорное, напряженное нытье, от которого никуда не деться. Стоило мне услышать слово «женат», как все изменилось. Это было подобно удару в живот, заставившему меня испытать головокружение, потерять ориентацию в пространстве. Сидя в автобусе и впервые в жизни не оглянувшись, когда он тронулся с места, я чувствовала, что внутри у меня все разрывается, оставляя зазубренные края, еще больше усиливавшие боль, загонявшие ее вглубь, пока я не согнулась пополам. Мне хотелось, чтобы автобус ехал и ехал, не останавливаясь, ведь в конце пути мне придется выйти на остановке, отправиться домой и каким-то образом за семнадцать с половиной минут рассказать своему отцу о том, что у меня будет ребенок от женатого мужчины.
— Это написали
Мне казалось, что Гарри — это высокий мужчина, стоящий на морском берегу, а не эта коренастая женщина с коричневато-седыми волосами и красными руками.
— Когда-то меня звали Гарриет Шоу, хотя не думаю, что сейчас кто-то помнит об этом, поскольку я взяла девичью фамилию, когда мой муж умер и я переехала сюда. В молодости меня звали «Гарри» — одно из дурацких сокращений, которые пишут на хоккейной клюшке в интернате и которые прилипают навечно. Мне, в общем-то, мое прозвище нравилось — благодаря ему я казалась более веселой, чем была на самом деле.
Миссис Синклер хотела еще что-то сказать, но Фиби остановила ее. В руке она держала фотографию, и теперь, тряхнув ею в воздухе, протянула ее женщине.
— Посмотрите. Вот этот мужчина, кто он?
Гарриет Синклер взяла фотографию и долго разглядывала ее. Скалли снова уснула. По улице мимо дома прошло несколько бродяг, направлявшихся к прибрежной тропе. То, что я увидела на лице Гарриет минутой ранее, вернулось и слегка изменилось — сочетание мýки, неуверенности и нежелания рассказывать правду. Но вскоре она взяла себя в руки, выражение ее лица смягчилось, и когда она снова заговорила, ее голос был низким и сдержанным.
— Я уже очень давно не видела этого снимка. Да, это ваш отец, вы правы. Но его зовут не Гарри, а Джон, Джон Шоу. Это мой муж. А это, — она ткнула пальцем в девушку слева, лицо которой было скрыто в тени гигантской шляпы, — это, хотите верьте, хотите нет, ― я. Я всегда любила носить шляпы.
Гарриет Синклер потянулась за чайником, налила Фиби еще чашку чая и, не спрашивая, положила сахар.
— Хартленд принадлежал родителям Джона. Я жила там недолго, меньше года. У меня была квартира в Лондоне, но потом, видите ли… Я знала Джона задолго до того, как мы поженились. Вообще-то я из Соммерсета, ходила в школу в Чилтерн-Хилс, неподалеку от школы, где учился Джон. У нас было много общих знакомых, мы вместе проводили уик-энды в загородных домах или в Лондоне. Я никогда не думала о том, что мы поженимся, хотя, сколько я себя помню, он казался мне очаровательным. В него было очень легко влюбиться. Харизматичный, жизнерадостный, уверенный в себе, а когда он смотрел на тебя, возникало ощущение, будто он выделяет тебя среди других. Во время войны Шоу пришлось непросто, им понадобилось очень много времени, чтобы оправиться после смерти старшего брата Джона, Кристофера, погибшего в сорок пятом году. Ему было всего девятнадцать…
Рядом со мной пошевелилась Фиби, и, покосившись на нее, я увидела, что она подалась вперед.
— Но то лето, — Гарриет постучала пальцем по фотографии, — лето 1958 года было просто роскошным. Я работала на предприятии отца, он торговал шерстью, Джон только что вернулся из Кембриджа и осенью собирался приступить к работе в банке своего дяди в Лондоне. В Хартленде на лето собралась большая компания. Моя мама, которая была хорошей подругой Джанет Шоу, отвезла туда меня и мою сестру Беатрис. Приехали в Хартленд и школьные друзья Джона. Джанет любила, когда в доме полно народу; она обожала молодежь. Думаю, ей казалось, что летом в глубинке слишком тихо и появляется много времени, чтобы думать о Кристофере… То было лето, которое запоминается навсегда, лето, когда невозможно грустить. Небо было таким голубым…. Бесконечная череда золотых дней, наполненных деятельностью или ленью. Нас всех не покидало ощущение, будто мы находимся на пороге перемен. Мы, девочки, будем работать и, возможно, выйдем замуж, а мальчики станут ужасно серьезными, и все мы будем слишком взрослыми, чтобы болтаться без дела и резвиться. Но в то лето нам не нужно было думать о будущем. Вечера были теплыми, и мы сидели на хартлендской террасе, глядя, как на чудесный сад опускаются сумерки, и зная, что завтра нас ждет новый восхитительный день.
