— На самом деле мне было уже все равно, поскольку на Рождество мы с Джоном обручились. Я думала о предстоящей свадьбе, поэтому больше не вспоминала о Лиз, честное слово. Торжество было назначено на лето, на июнь 1959 года. Помолвка продолжалась недолго, и я не успела как следует подготовиться к свадьбе и переезду, но Джанет и Эйбл решили на несколько лет поселиться в Южной Африке и хотели, чтобы мы с Джоном тем временем пожили в Хартленде. Мы с Джанет действительно нравились друг другу, но я знала, что она намерена продолжать хартлендские традиции, оплачивая их моими деньгами. В любом случае Джону хотелось там жить, поэтому после свадьбы я переехала в Хартленд из квартиры, где жила вместе с Фелисити…
— А Лиз? — перебила я ее. — То есть наша мама… Что было с ней?
Странно было называть ее «Лиз», ведь она была Элизабет для всех нас и Лиззи для моего отца, который произносил это имя медленно и ласково. У меня почему-то не получалось соединить грустную, потерянную Лиз, которую описывала Гарриет, с Элизабет, или Лиззи, которую помнила я. С улицы послышались голоса, детский смех; сидевшая напротив миссис Синклер умолкла, и в комнате воцарилась тишина. Внезапно хозяйка встала и пошла на кухню. Мы с Фиби переглянулись.
— Мне страшно… — произнесла я.
— Мне тоже, — отозвалась моя сестра, глядя на свои руки. — Это все равно что наблюдать за человеком, который собирается шагнуть под приближающийся поезд.
Похоже, они думают, будто им удалось меня сломать: мой отец, «Милосердные сестры», не обладающие склонностью к милосердию или желанием дарить надежду кому бы то ни было; этот ужасный подпольный доктор, к которому потащил меня отец, чтобы выяснить, можно ли еще исправить то, что я натворила. Доктор, ничего толком не объясняя, заявил, что исход сомнителен, поскольку дело зашло слишком далеко, не говоря уже о том, что это — преступление, которое карается законом, и в любом случае мой отец слишком боялся осуждения викария и Господа. Поэтому он притащил меня в это место, предназначенное для таких женщин, как я, черных от греха, которые не могут быть членами нормального общества, пока должным образом не раскаются и не очистятся от пятен на собственной совести.
Сломлена ли я? Не знаю. Довольно часто мне кажется, что да — как в тот день в автобусе, когда я пыталась прийти в себя от удара. Однако зазубренные края моих внутренностей затвердели и омертвели, я словно медленно бреду сквозь густой туман, сжимающий меня со всех сторон, и изнурение смешивается со страхом и безнадежностью. Я знаю, что мне нужно как можно скорее найти в себе силы, чтобы противостоять им, что я должна собраться и решить, как быть дальше.
Я пропустила много недель после последней записи. Приехав домой, я отыскала отца и рассказала ему о том, что случилось. Я вывалила на него эту новость, боясь передумать, но даже после резкого погружения из состояния счастья в пучину обмана я не испытывала стыда. Мне было жаль, что так вышло, но я не чувствовала себя виноватой из-за того, что хотела испытать хотя бы толику счастья. Я не чувствую своей вины в том, что хотела быть счастливой и ухватилась за первую возможность, показавшуюся мне реальной.
Отец взял неделю отпуска. Он мерил шагами дом, время от времени в бешенстве нависая надо мной. Мой отец пытался решить, что со мной делать, как должным образом меня наказать и при этом удержать все в секрете. Он хотел, чтобы я тайно родила ребенка, а затем вернулась домой и вышла замуж, как можно скорее, чтобы мир не узнал, что где-то в другой семье растет ребенок Холлоуэй. Мне было почти жаль отца: он и раньше не знал, что со мной делать, а теперь и подавно растерялся. Думаю, именно викарий предложил ему обратиться к «Милосердным сестрам», богобоязненным женщинам, обитавшим на южном побережье; они помогут со мной «разобраться». Однако мне было еще рано ехать туда, «Милосердные сестры» были не готовы меня принять, поэтому меня отослали к одной женщине, приятельнице жены викария, и я несколько недель сидела в комнате и ждала.
Это было где-то в глуши, там было нечего делать, нечего читать, все поглощал густой, черный, въедливо-горький туман запустения. До того как мама умерла, я была грустной и невинной, а после, когда ее не стало, у меня было разбито сердце, я тосковала. Но всегда какая-то часть меня продолжала верить, часть меня все еще была способна двигаться. Даже несмотря на боль, я ждала от жизни приятных сюрпризов. Когда я уезжала от той женщины, чтобы поселиться у «Милосердных сестер», я вышла из тумана иной, озлобленной, разочарованной и нечуткой.
