«Милосердные сестры» живут в большом, разваливающемся на части эдвардианском особняке на окраине Брайтона, и, выходя на улицу, во влажном осеннем бризе ощущаешь соленый запах. Нам почти не разрешают покидать дом, поэтому я не видела моря, только слышала крики чаек и чувствовала ветер на лице, когда на краткий миг останавливалась у окна на верхней ступеньке лестницы. Соленые порывы ветра приносят воспоминания, нежеланные, болезненные, о лете, пахнущем морем, и, несмотря на то что я прогоняю их, в глубине души я все так же их жажду. О, какая ирония, что отец послал меня именно сюда, в это место, расположенное неподалеку от Хартленда, где все и началось! Он донимал меня расспросами, пытаясь выяснить, кто отец ребенка, и наверняка намереваясь заставить его поступить как должно, однако я знала, что это невозможно, поэтому не стала ничего говорить, вспоминая, как он неловко мялся у ворот Хартленда в тот день, когда мы приехали туда, и не желая доставлять ему удовольствие обвинить в случившемся маму.
Здесь примерно пятнадцать женщин, но их количество меняется, одни приезжают, другие, родив ребенка, уезжают. Мы спим по шесть человек в одной комнате, которая больше напоминает больничную палату, с узкими кроватями, выстроенными вдоль стен, и прикроватными тумбочками, которые нельзя запереть. Кроме комковатых одеял, нам нечем защититься от ноябрьского холода. На окнах нет штор, и в полнолуние комната освещена призрачным голубоватым светом, выхватывающим фрагменты холодного каменного пола, пустой камин, большие животы под одеялами и один-два плоских — у женщин, которые только что вернулись из больницы.
Дни протекают однообразно. Мы просыпаемся, выполняем порученную работу, потом завтракаем. Еда настолько ужасна, что я почти скучаю по своим семнадцати с половиной минутам в Лимпсфилде, даже если это означает общение с отцом. Мне хочется теплой каши, сахара и сливок. Здесь нам дают холодную овсянку и иногда тосты. А потом, ежедневно с утра до вечера, мы делаем то, что нам прикажут: стираем, штопаем, убираем дом. Мне поручено мыть парадную лестницу, все тридцать семь ступеней, грациозной широкой дугой поднимающиеся из холла на второй этаж. Я иногда представляю, как по ним, шурша кринолинами, спускались дочери хозяина этого дома. «Тебе следует ходить по черной лестнице», — недвусмысленно заявила мне старшая сестра. Из-за того, что мы являемся позором для приличного общества — жалкая кучка опустившихся, морально неустойчивых грешниц, — нам запрещено ходить по парадной лестнице. Как нам и положено, мы довольствуемся черной. Ее моет другая девушка, живущая к северу от Бристоля, которую во время семейной встречи обрюхатил дядя, а сюда отправили родители. Здесь есть женщина, кажется, ее зовут Рози, которая собиралась выйти замуж, но забеременела, и ее жених от нее отказался. Она дежурит в прачечной. А девочка, которая, как говорят, носит под сердцем ребенка-метиса (от черного — величайший грех!), работает на кухне. Конечно же, все женщины разного возраста. Некоторые младше меня, есть несколько девятнадцатилетних и даже одна двадцатичетырехлетняя женщина. Но нас всех называют «девочками», возможно, чтобы подчеркнуть: мы всего лишь непослушные девчонки, которые получили по заслугам. «Милосердные сестры» не принимают оступившихся дважды, поэтому у каждой из нас это первый ребенок, и никто не знает, что нам уготовано. Девочка из Бристоля сказала мне, что дети появляются из пупка и она волнуется по поводу того, что же будет потом с дырой в ее животе.
Я начинаю убирать лестницу снизу, выгребаю пыль и грязь из каждой трещинки, неловко сутулясь над выступающим животом, который кажется мне невероятно огромным. Подметаю и мóю ступеньки, вытираю каждый дюйм перил, затем начищаю лестницу до блеска. Снизу вверх. Каждый день. Я трачу на это все утро и часть дня, потому что по лестнице то и дело проходит кто-нибудь из сестер и мне приходится начинать все сначала. Есть работа и похуже, например, в прачечной, где пахнет пóтом и карболовым мылом, а надзирает за всем этим ужасная женщина с маленькими злыми глазками. Я мечтаю работать в саду, чтобы иметь возможность вдыхать соленый воздух, но стараюсь не подавать виду, как сильно мне этого хочется: стоит «Милосердным сестрам» узнать, что тебе что-то нравится, и они ни за что не позволят этого делать. Здесь не место наслаждениям. Это наш шанс смыть с себя пятно позора.
