Вечером они заставляют нас шить одежду для детей. Здесь есть выкройки и много ужасной колючей шерсти, а также толстые нитки. Некоторые женщины принесли ткань с собой. Но я не хочу тратить те немногие деньги, которые привезла, поэтому взяла шерсть, которую нам дали, и начала шить маленькие штанишки, пытаясь вспомнить, чему нас учили на уроках домоводства в школе. А еще, если получится, я хочу сшить одеяло. Я решила: мой ребенок никогда не будет мерзнуть. Может быть, у него будет зудеть кожа, потому что шерсть очень колючая, но ему хотя бы будет тепло.
Некоторые женщины думают, что шить одежду для ребенка, который отправится в другую семью — это последняя стадия унижения, однако я не спорю с «Милосердными сестрами», потому что знаю: когда настанет время, я найду способ не позволить им меня сломать. Я не отдам им своего ребенка.
Я волнуюсь. Это началось после того, как Анжела вернулась из больницы, бледная, с усталым взглядом, молчаливая. Точно такой же была на прошлой неделе Гвен, а до нее — Шарлотта. Кажется, некоторые восстанавливают силы быстрее, у некоторых есть семьи, куда они могут вернуться, некоторые рады возможности начать новую жизнь. Но все они так или иначе страдают, и теперь, когда год подходит к концу, я начинаю бояться — не столько самих родов, сколько того, что будет потом. Я ничего не могу с собой поделать, после шести недель полирования ступеней моя решимость слабеет. Шесть недель хождения строем, парами, в церковь по воскресеньям, утром и вечером, под неодобрительными взглядами почтенных домохозяек, закрывающих своих детей юбками, когда мы проходим мимо и садимся в последнем ряду, где прекрасно слышим, лучше, чем собственное затрудненное дыхание, шепоток и смешки, доносящиеся из-за открытых псалтырей. Шесть недель холодных ночей, наполненных плачем. Здесь всегда кто-то плачет, и я вспоминаю ночи, когда я лежала без сна и прислушивалась к маминому кашлю. И теперь я лежу без сна, слыша всхлипывания и стоны, сдавленные крики в подушку, жуткую, отчаянную какофонию, постепенно разрушающую то, что образовалось вокруг моего сердца и сделало меня нечувствительной к тоске и печали, то, что наполняет мою душу решимостью сохранить ребенка.
Эдит Катберт, которая стала для меня кем-то вроде подруги, очень веселая; поначалу она восхищалась моим спокойствием, моей стойкостью, пока не поняла, чем все это объясняется: я не причисляю себя к этим женщинам. Я намерена освободиться. Я собираюсь каким-то образом устроить свою жизнь и жизнь ребенка, хоть пока и не знаю, как именно. А потом Эдит усадила меня и рассказала, что именно будет дальше, о том, как доктора держат женщин за руки, заставляя их подписывать бумаги на усыновление и угрожая запереть их в психиатрическую больницу, если они воспротивятся, о медсестрах, которые уносят детей, отрывая их от материнской груди и вручая приемным родителям, которые выстраиваются в очередь и готовы обменять малышей на пожертвования. Эдит говорила очень долго, а когда замолчала, мое спокойствие исчезло без следа; мне стало очень, очень страшно.
Должен быть какой-то способ выбраться отсюда. Я позволяю себе вспоминать Хартленд, не таким, каким он должен быть сейчас, промокшим от дождя, серым и холодным, а таким, каким он был тогда, — привольным, ярким, солнечным, полным возможностей, и я уверена: если бы Джон знал, что здесь происходит, он бы этого не допустил. После всего того, что он говорил, после того, о чем мы с ним говорили, после любви, которую мы испытывали друг к другу на протяжении многих месяцев, он наверняка не желал бы, чтобы этого ребенка — его ребенка — оторвали от моей груди и вручили незнакомцам. Я не могу связать его смеющиеся глаза, его лицо, такое милое, с тем, что происходит здесь и что может случиться с его ребенком. А еще я хочу увидеть Джона. Впервые с тех пор, как мы расстались на автобусной остановке, я очень хочу с ним поговорить. Ведь он так близко, чуть дальше по побережью, и несмотря на то что у него есть жена, он может что-нибудь придумать. Может быть, он решит обо мне позаботиться, спрячет меня в съемной комнате где-нибудь в Лондоне, где будет расти его ребенок. Я буду тише воды ниже травы и никаких хлопот доставлять ему не стану.
