Я была так встревожена, что, оставив Эдит, украдкой вышла в сад, несмотря на то, что там было холодно и очень темно, и у меня возникли бы неприятности, если бы кто-нибудь меня увидел, но чтобы мыслить ясно, мне нужно было оказаться вне стен этого дома. Какие еще у меня есть варианты, кроме Хартленда? Эдит нарисовала суровую картину жизни матери-одиночки. Все будут меня сторониться, я буду худшей из худших, меня не захотят принять на работу, не согласятся сдать мне жилье, где я могла бы жить с малышом; никто никогда не простит мне того, что я сделала, ведь ребенок будет свидетельством моего позора; никто не захочет иметь со мной ничего общего, ни государство, ни благотворительные общества. Даже Церковь мне не поможет, не попытается меня понять, если только я не буду готова начать все сначала и не соглашусь подарить ребенку будущее, которого он заслуживает.
Я слишком молода, чтобы притворяться, будто я не та, кем являюсь, — глупая девчонка, которая забеременела и теперь не может поступить как порядочный человек, позволив ребенку расти не с падшей матерью, а в хорошей, респектабельной семье. Отец лишь однажды приезжал меня повидать — главным образом чтобы убедиться, что ребенок быстро исчезнет и после родов меня как можно скорее вернут домой. Соседи в Лимпсфилде спрашивали обо мне, и чем дольше я отсутствую, тем больше будет сплетен. Это волнует моего отца, и он попытался убедить меня в том, что мы во что бы то ни стало должны сохранить свое доброе имя. Когда я сказала ему, что не отдам ребенка без борьбы, это его очень взволновало. Отец ушел и долгое время беседовал со старшей сестрой.
Если бы только мама была здесь! Если бы только она была жива и могла меня защитить! Но я сама скоро стану матерью, и уже мне придется защищать своего ребенка. Это очень трудно. Тут так холодно, и к тому же я кажусь себе очень маленькой…
Никак не могу избавиться от мысли о том, что Хартленд — моя единственная надежда. Через два с половиной года мне исполнится двадцать один, и если до той поры я сумею продержаться, сумею найти безопасное место, где можно спрятаться и дождаться, когда отец потеряет надо мной власть… Но что потом? И что я буду делать до тех пор?
Иногда среди ночи я слышу плач, доносящийся с других кроватей, и испытываю желание сдаться, подарить своему ребенку лучшую жизнь, позволить забрать его чужим людям, приехавшим на большой черной семейной машине, чтобы увезти малыша вдаль по дороге, к красивому дому, где его будут холить и лелеять. Может быть, так будет лучше? Но почему-то я не могу, не могу его отдать. Когда я вспоминаю хартлендское лето, смерть мамы и отель в Перли, мне кажется, что ребенок — единственное хорошее, что получилось из всего этого, славное и невинное существо. Он шевелится у меня в животе, маленький комочек тепла и любви. И во мне живет надежда, что это мама вернулась ко мне, пусть и в другой форме. Я не могу отдать ребенка. Просто не могу. Нужно бежать, нужно ехать в Хартленд; если же такой возможности нет, следует разработать новый план. Найти другое место, где мы сможем спрятаться. Времени осталось немного, поэтому я должна торопиться.
Сегодня я узнала новость, которая прошла сквозь меня подобно электрическому току, не позволив мне встать со стула. Я ерзала на краешке сиденья, а сестра Мэри Клер угрожала меня изолировать. Вполне вероятно, что я ношу не одного ребенка, а двух! Сегодня приходила акушерка, долго измеряла меня, прослушивала мой живот своей смешной трубкой, задавала самые разные вопросы, а потом привела старшую сестру и сообщила ей, что почти уверена в том, что я ношу двойню. Двойню! Я улыбалась, потому что это же чудесно, ведь правда? Однако по лицу старшей сестры было ясно, что ситуация осложняется: нужно пристроить двух детей, найти для них семьи и получить пожертвование. Акушерка что-то записала в мой журнал и нахмурилась, увидев список имен, который я составила. Перед уходом она в последний раз подозрительно посмотрела на мои костлявые бедра и все тело, исхудавшее из-за скудной еды и тревоги, и заявила, что мне придется раньше лечь в больницу.
Время идет, и если я действительно намерена сбежать, чтобы сберечь своих детей, нужно решаться на это как можно скорее. Я встревожена и почти не сплю. Мною движет исключительно мысль о побеге — от отца, старшей сестры и домохозяек, которых я вижу по воскресеньям, — и желание попасть туда, где я наконец смогу согреться и отдохнуть.
