Завтра я выхожу замуж. Мне восемнадцать лет, и я вступлю в брак чудесным весенним днем в Саутуаркском регистрационном бюро. Я выхожу замуж за хорошего мужчину, за очень доброго человека, и знаю, что рано или поздно его полюблю. Я знаю, что так и будет, ведь отчасти я уже люблю его. Он дает мне то, что не смогли дать ни Джон, ни отец, и это прекрасно. Сейчас я пытаюсь не думать о поцелуе в хартлендском саду и о времени, проведенном в отеле в Перли. Безрассудный трепет и пылкая страсть — это не то, на чем следует строить будущее. Конечно, это мило, но в то же время мимолетно, непредсказуемо и ненадежно. Это не то, о чем говорила мама: «Любовь, сделавшая нас единым целым». Мне немного жаль ее. Я не могу представить, что у нее с отцом было именно так, ведь я знаю, что он за человек. Но Грэхем другой. Он сердечный, надежный и сильный, а еще деликатный и верный, и мне кажется, что это гораздо важнее, чем блестящие качества Джона. Я смогу вести дневник, не боясь, что мой муж его прочтет, смогу молчать, если захочу, и говорить, если появится такая необходимость, а Грэхем будет рядом со мной. Я смогу закрыть двери и побыть одна и в то же время знать, что не одинока, и это чудесно уже само по себе.
Сейчас нет двери, которую я смогла бы закрыть, и наше будущее довольно туманно. У меня есть только сумка, с которой я сюда пришла, и одежда, в которой я была в больнице. У малышки очень мало вещей, которые она может назвать своими. Она так быстро растет… Но как только я стану миссис Грэхем Харингтон, я смогу выйти из дома и найти работу. Я стану добропорядочной дамой, и мне будет нечего опасаться. Все это стало возможно лишь благодаря тете Лавинии. Она так добра к нам, я никогда не смогу ее отблагодарить. Она такая же надежная, непоколебимая и земная, как и Грэхем. Я очень к ней привязалась.
Хорошо выходить замуж, когда тебе восемнадцать лет, а мрачные, страшные события остались в прошлом, ведь это означает, что жизнь продолжается.
Сегодня Грэхем позволил мне побыть одной бóльшую часть дня, и я думала о маме. Жаль, что ее здесь нет, ведь она, как и любая мать, хотела бы подготовить свою дочь к свадьбе. Мы бы как обычно смеялись над моими непослушными волосами, мама колдовала бы над моим платьем, извлекла бы откуда-то жемчужные серьги и ожерелье, чтобы я выглядела достойно, приготовила бы мне чашку горячего молока и сидела бы, болтая со мной, когда я начинала нервничать.
Со мной не произошло бы ничего плохого, если бы рядом была мама, но я перестала злиться на судьбу, отнявшую ее у меня, потому что слишком устала сердиться на этот мир. Грэхем, безусловно, понравился бы моей маме, однако мне интересно, что бы она сказала, если бы увидела, какой я стала — более жесткой и молчаливой. Глядя на малышку Адель, я иногда вижу в ней отблеск чего-то такого, что напоминает мне о годах, проведенных с мамой, о тепле и любви, безусловной и простой, о радости отдавать и ничего не требовать взамен. Но мне тяжело впустить это в свою душу.
Раз уж я оставила Лимпсфилд и отца, Джона и Хартленд, и глупую, впечатлительную, восторженную себя в прошлом, я обязана закрыть дверь за мамой и своими воспоминаниями о ней. В ближайшее время я не буду ходить на ее могилу и никогда не вернусь на Баф-роуд, где все дышит воспоминаниями. Теперь я взрослая и очень далека от всего этого. И ради мамы я обязана идти вперед, в эту новую жизнь, найти способ двигаться дальше, хоть ради этого мне и придется отдалиться от воспоминаний о ней.
Мне хочется двигаться дальше. Я больше не желаю думать о мертвом ребенке, о своих ошибках. Я больше не желаю видеть своего отца, вспоминать о Джоне и триста двадцати пяти шагах через площадь. Я не желаю наполнять свою жизнь стихами о любви, смерти и грехе. Я хочу жить.
Едва отец оставил меня одну, как я опустилась на колени перед нижней полкой, пытаясь достать маленькую темно-серую книжицу, и наконец мне это удалось. Лишившись поддержки, «Дочь Фаро» наклонилась вправо, за ней последовали остальные книги. Я нахмурилась, проводя пальцами по названиям на корешках. «Вдова поневоле». «За порогом мечты». «Котильон. Брак по расчету». «Цена наследства». «Арабелла». Затем — переплет без надписи. И еще один. Еще пять дневников, выгоревших на солнце до однообразного желтовато-серого цвета. Они выглядели почти так же, как и книги Джоджетт Хейер, стоявшие рядом, за исключением позолоченных букв заголовков. Я окинула взглядом остальные полки, просто чтобы убедиться, что других дневников нет, а затем, не смея вдохнуть, открыла тот, который нашла, и начала читать с первой страницы.
