Сегодня я купила новый дневник — у мистера Кларка на главной улице. В продаже появились новые тетради, нежно-розовые, и он показал мне маленькую застежку и цветочки, украшавшие страницы. «Идеально для такой девушки, как вы», — подмигнув, сказал мистер Кларк. Уверена, он хотел как лучше, однако меня его предложение не заинтересовало. Вместо розовой тетради я купила темно-серую, почти черную, поскольку знала: следующие несколько месяцев вовсе не будут нежно-розовыми. Кроме того, я выбрала дневник с более плотной бумагой, потому что чувствую: мне понадобится бумага, изнывающая от жажды, способная впитать мои мысли, слезы и все те ужасы, которые происходят в моем доме.
Я посмотрела на дату и медленно, протяжно выдохнула, чувствуя, как опускаются плечи и исчезает комок в горле. 1958 год. Вот она, та самая юная девушка, о которой рассказывала Гарриет, грустная и уже испытавшая потрясение, — даже в этих нескольких строках я чувствовала, что ее судьба будет трагической, предвидела крушение и тут же всем сердцем ее полюбила.
Я знала, что внизу меня ждут, но не могла устоять перед искушением медленно перелистывать страницы, узнавая историю своей матери. О том, как Элизабет, встревоженная и грустная, приехала в Хартленд, затем — потрясающий пикник на морском берегу, смерть Констанс и Джон, ожидавший ее на автобусной остановке. Мимо пролетали обрывки… Вот моя мать прячется в розарии, потому что все настаивают, чтобы она была на виду; вот едет в машине с открытым верхом, в новом шарфе, пьет первый в жизни бокал шампанского… Я улыбалась и плакала одновременно, потому что наконец-то, словно неожиданный подарок, обнаружились воспоминания о минувших десятилетиях, которые мы могли хранить, собранные и нанизанные, подобно блестящим жемчужинам. Я коснулась глаз, но они были сухими, а затем почувствовала, как замерло сердце; мне показалось, что оно вот-вот взорвется.
Забыв об уплывающих прочь минутах, я взяла следующий дневник и пролистала его страницы.
Чудесный день в парке. Дж. довольно капризен. Режется очередной зубик?
Ветрянка! Я могла бы и догадаться…
Я уже забыла, как утомительны детские болезни, особенно когда живешь в такой тесноте. И у меня, и у Г. ветрянка, слава богу, уже была.
Снова смотрела дом на Роуз-Хилл-роуд. Он еще прекраснее, чем мне запомнилось. Грэхему он тоже понравился. Теперь, когда у нас есть деньги, полученные в наследство от тети Лавинии, мы, может быть, и наскребем на покупку дома. Хотя я бы предпочла, чтобы тетя Лавиния была жива. Я так по ней скучаю!
Сегодня день рождения мамы, и я повела детей в собор Святого Павла — послушать, как поет хор. На галерею мы не поднимались, хоть А. и умоляла нас об этом. Возможно, она сможет попасть туда, когда отправится на школьную экскурсию, или каким-то иным образом, но я в жизни больше не подойду к этим окнам и не приближусь к этим воспоминаниям. Тем не менее служба была чудесной, и даже Венетия вела себя тихо! «Пребудь со мной» был прекрасен, как всегда, и очень меня утешил. Маме понравилось бы…
Собор Святого Павла… Еще одна маленькая деталь нашла свое место в мозаике. Я взяла в руки следующий дневник, затем еще один. Я листала страницы, но теперь лишь бегло просматривала их, решив позже насладиться очарованием мелких эпизодов из жизни нашей семьи. Каждый дневник таил в себе несколько лет. Более поздние записи были не такими длинными, они представляли собой лишь короткие предложения, написанные мелким почерком, — крохотные капсулы дней и недель. Некоторые записи были настолько лаконичными, что походили на конспект. Время от времени записи шли зигзагами. Родился Джас… Мама окончила университет… Папу повысили в должности… По страницам скользили люди, которых я знала многие годы. Они были похожи на персонажей из книги. Обо мне упоминалось почти на каждой странице. Я нашла записи о том, как первый раз пошла в школу. Вот я впервые каталась на велосипеде, вот мои дни рождения, празднование Рождества. 1975-й, 1980-й, 1985-й, 1990-й, 1995-й. Новый декан… Жена Джаса беременна… Операция на позвоночнике…
А потом, без предупреждения — похороны Джорджа Холлоуэя. Я перестала пролистывать записи и поднесла дневник ближе к глазам.
Звонил юрист. Отец скончался. Похороны на следующей неделе.
Сегодня я была на похоронах отца, сидела в последнем ряду. Я рассказала обо всем Грэхему, и он пошел со мной, мой любимый человек. Людей было немного. Я увидела старого мистера Трогмортона (он еще жив!). Он хотел поговорить об отцовском имуществе.
Сегодня пришлось повидаться с мистером Трогмортоном и обсудить отцовское завещание. Юрист не хочет понять, что меня не интересует, что оставил Джордж Холлоуэй, что я не хочу возвращаться на Баф-роуд. Мистер Трогмортон продолжает настаивать, хотя в целом он — очень добрый человек.
