Снова звонил Трог по поводу дома. Просил, чтобы я наконец там побывала. Опять о наследстве… Одно беспокойство от этого Трога.
Побывала в доме на Баф-роуд. Конечно же, там все в порядке, этого и следовало ожидать. Невероятно, но войдя в свою комнату, я обнаружила, что за минувшие годы никто так и не обнаружил ни одного из моих тайников. Маленькие сувениры, которые я спрятала, фотографии и письма, даже старая книга из библиотеки, которую я так и не вернула, — все было на месте. Переступив порог маминой комнаты, я поняла, что он сохранил и ее вещи тоже, даже не избавился от одежды в шкафах, от книг на полках, от безделушек на туалетном столике. Увидев это, я впервые за долгое время расплакалась — мне было слишком грустно на них смотреть. Почему же мне так грустно до сих пор, спустя все эти годы, видеть ее кровать, ее стул у окна, выходящего в сад?
Казалось, в этом доме остановилось время, словно после того, как мы ушли, отец так никогда больше и не входил в мою комнату или в комнату мамы. Он законсервировал ее смерть, как будто она умерла всего год назад… до того, как все пошло не так.
Кое-что я забрала с собой. Немного, всего несколько принадлежавших маме фотографий и книг, письма, которые я ей писала, старые флакончики духов с туалетного столика, ее маленький потрет. Я попробовала поднять старое радио, потому что подумала, что было бы здорово, если бы оно стояло у нас дома, в кухне, но оно приклеилось к столешнице, а деревянный каркас обветшал, поэтому я решила его не трогать. А еще я забрала книгу стихов Кристины Россетти, которая лежала на том же месте, где я ее оставила. Внутри нее хранится роза, и даже через столько лет при виде нее мне на глаза наворачиваются слезы. Может быть, если бы я могла как следует погоревать о маме, чувствуя родственную любовь и поддержку, я бы скорее примирилась с тем фактом, что ее больше нет. Но я до сих пор тоскую по ней, и иногда это невыносимо. Наверное, я буду тосковать всегда.
Буквы расплывались у меня перед глазами, но я продолжала читать, пропуская то, что не имело отношения к дому в Лимпсфилде.
Трог. настоящий бюрократ, и мне приходится разбираться с отцовскими гроссбухами, хоть и не хочется этого делать. Я нашла отчет доктора о рождении мертвого ребенка — отец подшил его к документам. Увидев его, я почувствовала, как возвращается ненависть и ярость, направленные на него и оказавшиеся в конце концов бессмысленными. Как же мне жаль, что я не знаю, где похоронили мою малышку! Еще одна странность: накануне четырнадцатого февраля отец снял со счета довольно много денег — триста фунтов. Сегодня это было бы почти пять с половиной тысяч. Зачем, ради всего святого, ему понадобилась такая невероятная сумма? Нашла я и еще кое-что: несколько записок от Гарриет, датированных 1960 годом. Зачем Гарриет мне писала, после всего, что я ей сделала?
Передала дом Трогу, он его продаст.
Ничего не могу с собой поделать — меня тревожат эти записки и эти деньги. Отец всегда был невероятно скуп. Теперь я жалею, что так быстро продала дом на Баф-роуд. Я провела кое-какие расследования: ни помощь «Милосердных сестер», ни услуги врачей не стоили бы и десятой доли этих денег. За больницу отцу вообще не нужно было платить, ведь это часть медицинского обслуживания. Может быть, ему пришлось заплатить приятельнице жены викария за маленькую комнатку? Но разве ее аренда может столько стоить? Куда же пошли эти деньги? Может быть, было что-то еще? Может быть, он сделал что-то настолько ужасное, что ему пришлось за это заплатить? Однако документ о смерти малышки подшит к его бумагам, я его видела. Конечно же, его не было бы, если бы она была жива, не так ли? Даже мой отец не мог быть настолько жесток. Мне просто не верится…
Я пыталась разыскать Гарриет, но даже не представляю, где она. Госпиталь Всех Святых и организация «Милосердные сестры» закрылись. Я почти убедила себя в том, что отец совершил что-то ужасное. Может быть, моя дочь все еще жива? Я не спала уже несколько дней. Грэхем все спрашивает, не заболела ли я. Мне не хочется говорить ему правду, особенно после стольких лет — я не хочу снова вскрывать эти старые раны.
Грэхем уехал к Ф. Решила попытаться разыскать доктора Миллера и кое-кого из «Милосердных сестер».
