На улице зажглись фонари, отбрасывая на входную дверь желтоватые пятнышки света. Снова пошел дождь. Он барабанил по небольшому навесу над крыльцом и металлическим контейнерам, создавая успокаивающий белый шум. Время от времени по улице проезжал автомобиль, а затем снова становилось тихо. Я стояла, прислушиваясь. Я чувствовала себя совершенно опустошенной — после того как сообщила о своих чувствах, о запутанных отношениях между мной и матерью. В то время как они с Венетией понимали друг друга с полуслова, а Джас жил своей жизнью, я искала убежища в объятиях отца, который любил нас, но больше всех — мою мать. Она была для него на первом месте. Всегда. И вот появилась Фиби Робертс и взорвала все это — то, что я считала нерушимым и неотделимым от меня. Я вспомнила, как вчера весь день усердно заставляла себя поверить в то, будто мои отец и мать не способны на обман, и сама себе показалась смешной. Как же глупо было не понять всего этого сразу! А теперь…
Ветви глицинии за окном раскачивались на ветру, отбрасывая на землю и стены похожие на щупальца тени, а дождь все шел и шел, заставляя меня чувствовать себя свободной и растерянной, и я без руля и без ветрил плыла среди теней, иногда натыкаясь на воспоминания. Это чувство — ощущение неприкаянности — меня пугало. И в этом жутком безмолвии, среди привычной мебели, очертания которой были искажены вспучивающимися тенями, на краткий странный миг мне вдруг показалось, что дом вокруг меня дышит, расширяясь и сжимаясь, словно какое-то неизвестное науке, неземное существо. Я вздрогнула и снова оперлась на столик в прихожей, вцепившись пальцами в его край. Где-то здесь была настоящая история моей семьи, где-то здесь прятался секрет моей матери. И где-то здесь
При этой мысли я глубоко вздохнула, и этот вздох показался мне очень протяжным. Мне не хотелось думать об этом прямо сейчас, теперь, когда мой отец в больнице и мне известна его тайна. Сейчас я намеревалась подняться наверх и найти носки, которые захвачу с собой.
Я пересекла темный холл и направилась к лестнице. Вдоль нее висели картины и фотографии — черно-белые детские, старые школьные, официальные семейные. Все это было настолько привычным, что со временем стало казаться рисунками на обоях. Поднимаясь по лестнице и глядя на снимки, я думала о том, что сейчас они выглядят странно плоскими, и слегка удивилась, когда мой взгляд упал на маленькую девочку с темными кудрявыми волосами, затянутыми в две тугие косы. Она сидела в окружении людей, лица которых показались мне смутно знакомыми.
На втором этаже находились спальни. Ветер усилился, окна были залиты дождем. Над деревьями, росшими вдоль Роуз-Хилл-роуд, висели тучи, из-за которых тщетно пыталась выбраться луна. Я толкнула дверь в родительскую спальню и, переступив порог, подошла к изножью кровати. Будильник, стоявший на половине отца, тихо тикал — казалось, маленькая птичка стучала клювом по деревянному столу. Я включила стоявший у дверей торшер, не решаясь зажечь верхний свет, затем, шаркая, обошла кровать с другой стороны и, немного помедлив, открыла шифоньер. В нем хранилась одежда моего отца: рабочие пиджаки, старые джемперы, большей частью серые и коричневые, мягкие шерстяные брюки. Вещей было мало, они были поношенные, но чистые, отутюженные и тщательно сложенные миссис Бакстер, которая боялась, как бы другие бухгалтеры не подумали, что после смерти жены мой отец опустился.
Справа, на маминой стороне шифоньера, все было так же, как всегда. Брюки и блузки аккуратно висели на вешалках, джемперы были сложены внизу, в выдвижных ящиках лежало белье и кофточки, разложенные по цветам и степени востребованности. Я невольно протянула руку, чтобы поправить рукав рубашки, но остановилась, прежде чем успела коснуться ткани. До меня донесся слабый аромат с нотками бергамота и ванили. «Шанель № 5». Классический, бессмертный запах, противоречивый, как моя мама, то теплая и яркая, то скрытная и загадочная. Этот аромат разогнал туман, возникший у меня в голове, устремился в дальние уголки моей памяти, и я увидела, как моя мама поднимает руки, чтобы сделать небольшой пируэт. Я отшатнулась, испугавшись отчетливости этого образа, и, не прикасаясь к вещам, снова осторожно вдохнула. Однако воспоминание улетучилось так же быстро, как и появилось. Оно ушло, а я вновь растерялась, лишилась почвы под ногами, утратив связь с тем, что знала. Я стала чужой в этом доме, чужой в собственной жизни.
Внезапно что-то зашуршало. Я напряглась, прислушиваясь. Сердце гулко билось в груди. Ничего, просто дом устраивался на ночлег. Дождь еще сильнее стучал в окна, шуршали шины по асфальту. Я поспешно вернулась к отцовской половине шифоньера и принялась перебирать вещи, пока не нашла в ящике коричневый кардиган и несколько свернутых пар носков. Кроме этого я взяла рубашку и тонкий шарф. А затем крутанулась на пятках и окинула комнату взглядом, ища, что еще может понадобиться моему отцу.
