И это было правдой. Я только раз встречалась с эксцентричным, склонным к сквернословию начальником Эндрю — когда зашла однажды за своим другом после смены, — и после этого торжественно поклялась никогда больше не приближаться к этому ресторану. Я терпеть не могла кухни крупных ресторанов, после того как мне довелось там поработать. Окон нет, стены покрыты белым кафелем, все ругаются матом. В течение дня температура постоянно повышается, до тех пор пока кухня не начинает напоминать печку. В холодильнике висят свиные туши, а люди собираются вместе, чтобы посмотреть, как лобстеры гибнут в кастрюле с кипятком. Запах горелого чеснока и рыбного бульона впитывается в одежду и прилипает к волосам, отказываясь исчезать, даже если ты окунешься в хлорку.
— Он становится невыносимым. Мне ужасно хочется перемен, и я бы очень, очень желал, чтобы мы с тобой всерьез подумали о «Le Grand Bleu» и… Как бы там ни было… извини… кажется, сейчас это не важно. Так что ты намерена делать теперь?
И Эндрю вопросительно уставился на меня. Я с наслаждением слизала остатки соли с кончиков пальцев, затем вытерла руки салфеткой и оглянулась на отцовский кабинет.
— Я здесь порыскаю, — сказала я. — Кто знает, когда еще мне представится такая возможность? Или ты думаешь, что это…
— Отличная идея! — радостно отозвался Эндрю.
— Но
— Конечно, я остаюсь. Это же так интересно! Давай начинать.
В отцовском кабинете стоял полумрак. Желтый свет уличных фонарей падал на книжные шкафы и письменный стол, стоявший у окна. Домá на улице были темными, лишь из окна мистера Филда струился голубоватый свет — должно быть, он смотрел телевизор. Время от времени порыв ветра раскачивал глицинию у входной двери, и капли с ее листьев падали на стекло.
Мы с Эндрю стояли перед застекленным шкафом рядом с письменным столом. Не возникало сомнений, что этот кабинет принадлежал мужчине: толстые дубовые полки, огромный стол, клетчатый диван, втиснутый в эркер. Шкафы были скорее функциональными, чем красивыми, — обычные металлические коробки с четырьмя ящиками, а над ними — полки, заставленные папками. На маленьких закладках — надписи, сделанные мелким неразборчивым почерком отца.
— Финансы. Ипотека. Пенсия, — бормотал Эндрю. — Мне кажется, должна быть отдельная папка для важных документов. А ты как думаешь?
И он принялся открывать ящики один за другим и перелистывать папки. Страховка. Акции и облигации.
— Может быть, здесь, внизу?
Я попробовала выдвинуть нижний ящик, чувствуя себя чужой в собственном доме. И испытала почти невероятное облегчение, когда он не поддался. Эндрю оттеснил меня, взялся за ручку и потянул сильнее. Раздался громкий щелчок, затем скрежет, и ящик открылся.
— Эндрю! — ошеломленно вскрикнула я.
— Упс. Значит, он все же
— Что? — поинтересовалась я, садясь на корточки рядом с ним.
— Свидетельство о браке, — произнес Эндрю. — Твои родители поженились в 1960 году, спустя три месяца после твоего рождения, в мае. Что ж, значит, про май правда, только год не совпадает.
Он извлек из ящика ксерокопию свидетельства о браке, в котором говорилось, что Элизабет Софи Холлоуэй и Грэхем Александр Харингтон поженились в Саутуарке 9 мая 1960 года.
Я опустилась на пол, при свете торшера вглядываясь в ксерокопию и вспоминая, кроме всего прочего, речь, которую произнес дядя Фред на рубиновой свадьбе моих родителей. Сколько шуточек он отпустил про номер сорок, рубины и
Эндрю продолжал просматривать бумаги в ящике — вынимал их и пристально изучал каждый документ.
— Вот копия твоего свидетельства о рождении. Все выглядит очень респектабельно, а… Стоп, что это?
Я подвинулась ближе, и он показал мне конверт, который держал в руках.
— Смотри.
Эндрю положил конверт на пол. Мы переглянулись. Я взяла со стола отцовские ножницы, но у меня так сильно тряслись руки, что Эндрю отобрал их у меня и разрезал конверт сверху, чтобы наконец извлечь листок бумаги.
Это было свидетельство о рождении. На нем стояла дата — 17 февраля, три дня после моего рождения. Многие графы были пустыми. Во-первых, имя — в строке рядом просто значилось:
