Начинается новый день. Я читаю, пишу, смеюсь и болтаю, играю в крокет и слушаю разговоры Джанет и Беатрис, просматриваю дурацкие женские журналы, которые отец ни за что не разрешил бы мне читать и которые Беа принесла, чтобы я могла наверстать упущенное. Вечером мы включаем музыку или играем в шарады и смеемся, когда к нам присоединяется кто-нибудь из взрослых. Джанет так похожа на юную девушку, она такая эффектная и смешливая, что ее можно скорее принять за молодую тетушку, чем за мать. Дети дают ей забавные прозвища, например «мамочка-лебедушка» или «мама-солнышко», или просто «ДжейДжей» (что означает Джанет Джулия и кажется мне совершенно неприличным по отношению к собственной матери). Я никогда не называла маму по имени. Но Джанет — а именно так я к ней и обращаюсь — нравится быть одной из нас. Она так приветлива, у нее потрясающие наряды и восхитительные прически. Она напоминает бабочку, порхающую вокруг нас и помогающую всем чувствовать себя непринужденно.
Одно меня удивляет: Шоу ходят в церковь не так часто, как мы. За то время, что я здесь нахожусь, они были там всего один раз. Это походило скорее на веселую вылазку: они налетели на церковь, словно стайка птиц, и уселись на скамьях, болтая и смеясь. Я веселилась вместе с ними до начала службы и сплетничала после ее окончания, но потом почувствовала себя неловко, поскольку это было неправильно. Я все оборачивалась, ожидая увидеть хмурое лицо отца, раздраженного такой фривольностью и легкомыслием, или задумчивый взгляд мамы, ведь она говорила, что нам нужен не только свет, но и тень, не только шум, но и тишина, и часто, когда чувствовала себя хорошо, водила меня слушать церковный хор, и мы могли посидеть в тишине и поразмышлять.
Мне все время хотелось пойти в церковь одной, помолиться за маму — что ж, надежда не оставляет меня, она неискоренима, — но я не решалась попросить Шоу отвезти меня туда.
Каково же было мое удивление, когда вчера после пробуждения, в очередной раз спустившись на первый этаж, я наткнулась на Джанет и узнала, что она собирается на утреннюю службу. Она сказала, что, конечно же, возьмет меня с собой, и я моментально облачилась в темно-синюю юбку и блузку, которые не надевала с тех самых пор, как приехала сюда. Я думала, что по дороге Джанет будет болтать и смеяться, как обычно, но она молчала.
К нашему приезду в церкви уже собралось несколько человек, поэтому, садясь в заднем ряду, мы почти не разговаривали. И я, и Джанет были погружены в собственные мысли. Ежась от утренней прохлады, я думала о маме и просила Господа дать мир ее душе и телу. Я представляла, как она сидит в своем любимом кресле, может быть, в эту самую минуту, и смотрит на сад, пробуждающийся под утренними солнечными лучами.
Я почувствовала, что Джанет зашевелилась, и, обернувшись к ней, с удивлением увидела, что она плачет, опустив голову. Ее волосы, обычно покрытые лаком и собранные в элегантную прическу, мягкими волнами падали на лицо, и все равно я отчетливо увидела слезы, которые катились по ее напудренным щекам, оставляя тоненькие ручейки. Я заставила себя отвернуться, потому что поняла: это очень личное переживание. Но я сидела достаточно близко, чтобы чувствовать, что плечи Джанет напряжены, и видеть, как капают ее слезы на молитвенник.
Когда служба закончилась, Джанет продолжала сидеть, застыв, словно статуя, в то время как остальные постепенно покидали церковь. Я сидела рядом с ней, склонив голову и думая о собственном горе.
Джанет остановила машину на вершине холма на окраине Портхоллоу и рассказала мне о своем старшем сыне Кристофере, который погиб в конце войны — в одной из последних битв. Она сказала, что старается не думать об этом, а просто жить дальше, но каждую субботу ездит на утреннюю службу и «разваливается на кусочки», — добавила она с нервным смешком. Лично я не видела в этом ничего смешного. «Вы имеете право горевать по своему ребенку», — сказала я ей, но она снова рассмеялась. «Жизнь продолжается, — ответила Джанет. — Так должно быть. Понимаешь? Но я скучаю по нему, очень сильно, постоянно». Она взяла сумочку, достала оттуда пудру и начала приводить себя в порядок.
К тому моменту, как мы свернули с шоссе и стали приближаться к Хартленду, она снова стала прежней. Джанет с широкой улыбкой проводила меня к завтраку и, прочитав забавный отрывок из журнала, заставила Беатрис, зевавшую над чашкой кофе, захихикать.
И все же мой день был омрачен. Я сочувствовала Джанет, и Джону, и Эйблу, ведь всем им приходилось жить дальше, в то время как путь Кристофера так неожиданно оборвался. Каждая комната в этом доме, каждое дерево, каждая песня должны были напоминать о нем, навсегда оставшемся девятнадцатилетним.
