Кровать была аккуратно застелена пуховым одеялом, наброшенным поверх подушек. На мамином прикроватном столике лежал роман Дафны дю Морье, открытый на той самой странице, которая была прочитана последней, и миссис Бакстер дважды в неделю смахивала с нее пыль.
Я уже собиралась выйти из комнаты, но вдруг заметила еще одну фотографию, которой прежде не видела — или, быть может, на которую прежде не обращала внимания. Наполовину скрытая за лампой, старинная деревянная рамка; на снимке — женщина и девочка. Были видны только их лица. Я покачала головой и прищурилась. Если бы не старомодная прическа и не легкий оттенок сепии по углам, этой девочкой могла бы быть я.
Присмотревшись внимательнее, я осознала, что это действительно другая версия значительно более юной меня: похожие черты лица расставлены чуть иначе, чуть более высокий лоб, чуть более резкие очертания скул. И все же ошибиться было невозможно: это моя мать. Моя невероятно юная мать рядом с собственной матерью, моей бабушкой. У той — прямые, тоже темные волосы, ямочка на подбородке, такая же, как у меня, и такие же серые, немного раскосые глаза. Мама и бабушка на снимке не улыбались, хотя нельзя было сказать, что настроение у них грустное. Казалось, что им очень хочется убежать куда-то вместе.
Констанс — так звали мою бабушку. Констанс Холлоуэй. Я знала лишь, что она и дедушка умерли, когда моей матери едва исполнилось семнадцать. Мама очень мало рассказывала о Констанс, а я никогда ее не расспрашивала. В нашей жизни постоянно присутствовали родственники отца, и у меня не было особого желания иметь еще одних бабушку и дедушку, еще одну толпу тетушек, дядюшек и кузенов. Но почему, почему я так мало разговаривала с мамой, почему не спросила о ее собственной матери? Может быть, я думала, что для таких разговоров она слишком скрытная, слишком отстраненная? Но что было бы, если бы я приложила больше усилий, если бы проявила интерес к ее прошлому? Может быть, тогда мама рассказала бы мне о том, что имело для нее значение?
Глядя на лица на снимке, я задумалась о том, что пришлось пережить этой юной девушке. Она отдала своего ребенка и потратила жизнь на то, чтобы это скрыть. Каково ей было знать, что где-то растет ее маленькая дочка, учится ползать, ходить, бегать, нервничает, первый раз отправляясь в школу, поступает в университет, устраивается на работу, покупает дом? Этой девочки не было на фотографиях, развешанных вдоль лестницы, а ведь ее лицо должно быть рядом с моим.
Я коснулась изображения матери, затем изображения Констанс, провела пальцем по складочке ее губ, по глазам, немного косящим, но, безусловно, не грустным. Мне очень захотелось почувствовать связь с ней, ведь я была внучкой Констанс Холлоуэй, и она продолжала жить во мне. Наше прошлое и наше настоящее неразрывны, и меня охватило желание испытать чувство сопричастности, но чем пристальнее я вглядывалась в фотографию, тем дальше уплывали от меня эта женщина и девочка, возвращаясь в свой мир цвета сепии с закругленными краями, пока от этих глаз, которые я так хорошо знала, не остались лишь темные точки на аккуратных бледных лицах в форме сердца.
Я так глубоко задумалась, что, когда зазвонил дверной звонок, резко вздрогнула и уронила рамку с фотографией на прикроватный столик. Стекло треснуло. Звонок снова зазвонил. Подняв повыше вещи отца, я осторожно взяла разбившуюся рамку и попыталась втиснуть ее между второй фотографией и «Ребеккой», стараясь не поранить руку, но затем передумала и, взяв ее с собой, медленно пошла к лестнице.
В желтом свете, проникавшем сквозь стекло на входной двери, я увидела высокий силуэт, и мне показалось, что у меня дежа вю. Неужели она за мной следила? Нет, если я правильно помню, она более изящная и не такая высокая. Я увидела, как силуэт приблизился, наверняка пытаясь скрыться от дождя, и мне удалось разглядеть голову с песочно-русыми волосами, прижавшуюся к шероховатому стеклу. А затем звонок зазвонил в третий раз.
— О, иду, иду! — Я сбежала по ступенькам и открыла двери.
— Привет. — Эндрю стряхнул капли с зонта, вытер ноги о коврик. — Я звонил тебе домой, но ты не отвечала, и я решил, что ты здесь, у отца. Сегодня утром мне показалось, что ты чем-то встревожена, и я решил, что лучше зайти и узнать, как ты, а заодно принести тебе кое-что на ужин и…
Он умолк на середине фразы, увидев узелок с вещами и сломанную рамку. Из-за высокой влажности мои волосы торчали еще сильнее, чем обычно. Эндрю слегка приподнял брови и заглянул мне за спину, пытаясь разглядеть что-то в темном холле и непривычно тихом доме.
