Секрет моей матери полностью

Я опустилась на пол, глядя на два таких разных свидетельства о рождении и на копию свидетельства о браке. Значит, вот как я начинала свою жизнь. Не Аделью, а просто девочкой. А отцом моим был пустой прямоугольник. И я опять попыталась сбежать во вчерашний день, когда точно знала, кто я и что мне нужно делать, например, купить альбом для Венетии, напомнить отцу о визите к врачу и попытаться поплакать, просто чтобы убедиться, что я справляюсь со своей утратой. Сейчас же, сидя здесь среди ночи, почти на том же самом месте, где отец учил меня играть в шахматы и пил со мной обжигающе горячий чай — дурацкие гены Харингтонов! — я понимала: меня отстранили. Осталось лишь одно звено, соединяющее меня с прошлым, — Элизабет Софи Холлоуэй.

— Жаль, что я не могу сейчас поговорить с отцом, — сказала я. — Мне очень, очень это нужно.

— Он тоже хотел бы этого, — отозвался Эндрю, неловко обнимая меня и поглаживая по плечу. — Хотя, возможно, сейчас и не самый подходящий момент…

— Да, — вздохнув, сказала я.

Возможно, сейчас мне не нужны объяснения отца. Возможно, сейчас мне необходимо выяснить все самой. Я взяла Эндрю за руку и задержала ее на несколько секунд, чтобы ощутить поддержку в борьбе с растерянностью. Затем убрала бумаги обратно в ящик, оставив лишь свидетельство о браке и оригинал свидетельства о рождении. Я еще раз просмотрела их, и мой взгляд снова зацепился за пустую графу, где должно было быть указано имя моего биологического отца. Покачав головой, я закрыла ящик. Я не смогла бы внятно объяснить, почему у меня совершенно не было сил втиснуть этого незнакомца в свою новую, плывущую по течению жизнь.

— Я буду искать дальше, — решительно сказала я и снова повернулась к шкафу.

Эндрю вскочил на ноги и встал рядом со мной, в предвкушении потирая руки.

— Ладно. И что именно мы ищем?

— Что угодно об удочерении Фиби и о жизни моих родителей до моего рождения. Что угодно о моей матери до моего рождения. А потом, — я вздохнула, собираясь с духом, — мы пойдем в ее кабинет. Там наверняка есть что-то, что поможет мне все понять. А затем мне придется позвонить Фиби Робертс.

Если бы неделю назад кто-то сказал мне, что это случится через два дня после годовщины гибели моей матери, что я буду стоять на стуле рядом со шкафом в ее кабинете и вытаскивать ее блокноты и папки, передавая их Эндрю, что в десять часов вечера я буду перетряхивать ее книги, пролистывать их, что я буду читать ее письма, списки, записки, что я буду тщательно обыскивать ее кабинет, в который не заходила уже много лет, — я ответила бы, что этот кто-то сошел с ума. Я рассмеялась бы ему в лицо.

Но сейчас мне было не до смеха. Мы закончили обыскивать шкаф в кабинете у отца и, не найдя больше ничего интересного, переместились в мамин кабинет. Я и Эндрю действовали быстро, время от времени показывая друг другу тот или иной документ или останавливаясь и вглядываясь внимательнее.

Моя мать, сентиментальная и в то же время прагматичная женщина, содержала свои бумаги в полном порядке. Я нашла старую папку с открытками, разложенными по месяцам, и ощутила короткий и болезненный укол в сердце, увидев, что ячейки с июня по декабрь все еще заполнены, потому что женщины, которая собиралась разослать эти открытки, больше нет в живых. В другом ящике обнаружилась пачка фотографий, лежавших в конверте с пометкой Дубликаты (почерк моей матери). Оригиналы хранились в семейных альбомах в гостиной, и я взяла обнаруженные фотографии, зная, что в какой-то момент Венетия захочет забрать альбомы себе. В глубине стола я нашла маленькую коробку, в которой когда-то лежала «Nokia», купленная мамой в магазине на Тоттенхем-Корт-роуд, а чуть позже я наткнулась на зарядное устройство, аккуратно сложенное на дне ящика. Эндрю начал сортировать бумаги и папки на полу, а я продолжала исследовать отсеки большого стола со сдвижной крышкой.