Мне было трудно. Здесь, в этой комнате, где мама проводила бóльшую часть времени, где все должно было напоминать мне о том, какой она была, я совершенно не чувствовала ее незримого присутствия. Вместо нее в памяти осталось лишь пустое место, и чем дольше я искала ее, тем более размытым становился ее образ, пока около полуночи я наконец не остановилась перед информационной доской, не зная, что делать дальше. Там почти ничего не было, только обрывок билета на выставку Мунка, которую мама посетила в феврале прошлого года, напоминание о визите к зубному (за день до смерти) и перечень покупок. Были здесь и список номеров экстренного вызова, в котором — я очень обрадовалась, увидев это — был и мой, а также открытка с видом на собор Святого Павла, затянутый туманом. Я провела пальцем по контуру идеально ровного купола. Что это могло означать для нее? Мама была невероятно аккуратной, она редко хранила что-то такое, в чем не было острой необходимости, что не служило определенной цели, как будто вся ее жизнь могла поместиться в сумочку, как будто мама в любой момент могла исчезнуть, не оставив и следа. Никаких старых журналов, никаких газетных вырезок, никаких писем, никаких ящиков, которые «предстоит заполнить», никаких коробок с надписью «разное». Когда-то я подарила маме пресс-папье — большой камень, покрытый красным лаком для ногтей. Венетия чуть с ума не сошла, обнаружив, что я использовала бóльшую часть ее «алой вишни» марки «Rimmel». Пресс-папье все еще лежало на столешнице — ярко-красный валун, но не было ни единой бумаги, которую им можно было бы придавить. Так что же заставило маму хранить эту открытку с изображением собора, желтоватую, с чуть загнутыми краями? И почему мне это неизвестно? Как я могла не знать такого простого факта из ее жизни? Я отошла от доски и раздраженно вскрикнула, когда ко мне приблизился Эндрю, протягивая белую папку.
— Я нашел… Эй, с тобой все в порядке?
— Мне кажется, что я не помню маму, — сказала я, кивая на открытку и надеясь, что он поймет, что я имею в виду. — Как будто она растворилась…
Эндрю подошел к доске, снял открытку, перевернул ее. На обратной стороне было пусто.
— Ее больше нет, — жестко произнес он, — и ты ничего не сможешь понять, потому что все перестало иметь то значение, которое имело когда-то. Но все будет хорошо, поверь мне. Это тяжело, Эдс, но ты отлично справляешься. — Эндрю взмахнул открыткой в воздухе. — Однажды ты вспомнишь ее, обещаю. Выяснишь, что случилось с твоей мамой, тобой и Фиби Робертс. Все встанет на свои места, вот увидишь.
— Что-то не похоже, что все встанет на свои места. У меня в душе пустота…
Я заметила, что мой голос прозвучал как-то пискляво, и машинально расправила плечи и поморгала, пытаясь сдержать несуществующие слезы.
— Пустота обязательно заполнится, — отозвался мой друг. — И, может быть, — он опять протянул мне белую папку и ободряюще улыбнулся, — это тебе поможет.
Оказалось, что там лежали счета от Джеймса Мерка, штук шесть, сложенные вместе и сколотые скрепкой. Первый был датирован ноябрем 1997 года. Все расходы были методично записаны, вплоть до «4 альбома марок первого класса без двух штук» и «пятьдесят листов бумаги, 4 г/м2, 1,99 фунта из „Райманс“». Кроме счетов, в папке лежала толстая кипа бумаг. Письма, сотня, если не больше, из Сассекской школы медсестер, больницы общего типа г. Брайтона, Глосестерского дома престарелых, а также из Центра сестринской и акушерской помощи Соединенного королевства. Адресантами были и частные лица: Хью Фреймтон, Люси Джоунс, Патрисия Хейворт, Джун Голлоуэй. Все писали в ответ на ее запрос, касающийся 14 февраля 1960 года.
— Значит, мама действительно искала мою сестру, — произнесла я. — Посмотри на эти письма. Все это время она искала Фиби Робертс, которая потом заявилась сюда, на порог этого дома, спустя год после ее смерти. Послушай, это слишком грустно…
Эндрю подошел ко мне, неловко обнял за плечи, и я прислонилась к нему. Мы оба уставились на лежащий в папке желтый блокнот. Его страницы были исписаны заметками, номерами, вычеркнутыми фразами и множеством вопросительных знаков. По всей видимости, в центре поисков моей матери был некто доктор Миллер — именно эта фамилия фигурировала в нарисованных схемах, а пачка писем, связанных с ним, была самой толстой. Еще на одной пачке значилось женское имя — Сара Мейсон. Знакомые завитки и петли маминого почерка летели по строчкам внутри аккуратно разлинованной сеточки. Она учитывала каждое письмо, записывала дату, когда оно было отправлено, дату, когда пришел ответ. Первые несколько писем были адресованы самой маме, на Роуз-Хилл-роуд, а затем начали приходить в «Бюро расследований Джеймса Мертона», 35, Козуей, Шордич, как будто мама поняла, что для нее это слишком и ей нужна помощь.
