О том, как она, едва увидев нас вместе, «почувствовала», что между нами летают искры. И даже прямо спросила Диму, что между нами двумя происходит. Как он шипел и плевался огнем, доказывая, что между нами ничего нет, не было и не будет. Но ее-то не проведешь… Она же видела, как он на меня смотрел! Она же видела, как я на него смотрела… И, тем не менее, она не была готова к тому, что однажды, в ее немецкой квартире раздастся телефонный звонок и Дима скажет: «Ма, только не волнуйся, все хорошо… Ма, я вчера женился!». Она, тем не менее, взволновалась: «Ах, почему так срочно?..» И чуть не упала в обморок, услышав: «Ты станешь бабушкой, мам!»
– …я ему говорю: «Сыночек! Да что же ты делаешь?! Тебе мало прошлого раза?!». А он мне: «Мам, что стало с твоим знаменитым чутьем?..» и я сразу же, ты понимаешь, сразу поняла, кто жена!..
На этом наша беседа, закончилась, так как по лестнице, насвистывая немецкий гимн, слетел сам Дима и встал, как вкопанный, увидев снеговика под окном:
– О, господи… Видишь, мам, какие уроды у нас получаются ночью?.. – он чмокнул мать в щеку, со смачным «м-м-м-м-моя д-е-е-евочка!» – меня и, продолжая сиять улыбкой, сел во главе стола. – Угадайте, что?
– Фу-у! – сказала я, догадавшись. – Опять труп!?
– Нет! – ответил он, тоном Якубовича. – Во-всяком случае, пока нет…
Жанна Валерьевна заинтересовалась.
– Что-то интересное?
– Патология.... кишки, – торжественно озвучил длинный диагноз Дима; знакомых слов было только два. – Интереснейший случай. Хочешь? Сергей Андреевич будет только рад, если ты приедешь…
– Не знаю, – заколебалась Жанна Валерьевна. – Я думала, мы с деточками весь день проведем… Все вместе.
Бабушка в ней боролась с мамой.
– Мам, это мой единственный шанс попасть на подобную операцию, – Дима поднял руки, ладонями к ней. – Ты же знаешь…
Жанна Валерьевна засмущалась.
Когда-то давно, Дима собирался хирургом стать. Как оба его родителя. Но сначала армия, испорченные руки, и, прощай, мечта. Дима, правда, диплом получил и даже вернулся потом в «горячую точку» – военным врачом. Там, где требовалось работать быстро, грубо, – лишь слегка подлатать парней, чтобы дотянули до госпиталя, – он был безупречен. Но о серьезной карьере пришлось забыть. Из-за тремора и пальцев, утративших необходимую для хирурга гибкость.
Ничего, кроме простейших операций ему не светило, а Дима не любил простейших путей. Поэтому, обновил и постоянно наращивал связи в мединститутах, больницах и моргах. Так его тянуло кого-то разрезать, чтобы потом зашить. Или, хотя бы посмотреть, как это делают другие врачи.
Я знала, что пользуясь старыми связями, он, так же, проводит вскрытия. Даже патологоанатомом где-то числится. И, хотя это было не совсем обычное «хобби», даже не совсем нормальное, на мой взгляд, я держала рот на замке. Пусть, лучше, «оперирует» трупы и читает новейшие журналы по медицине, тайком от братвы, чем таскается с ними по саунам, собирая новейшие венерические болезни.
Самым большим страхом Димы было то, что наступят новые времена. Законные. И попасть в операционную, просто отсыпав кому-то бабок, станет нельзя. А он оттуда почти не выходил в девяностые. Да и сейчас, при мне, не раз и не два случалось, что посреди ночи, заслышав от знакомых врачей, что случилась авария или стрельба, и чудовищно не хватает рук, Дима мог взлететь над матрасом и рвануть в 19-ую больницу, где такие операции проводились чаще всего.
Ему нравилось работать в условиях, напоминающих полевые. Но еще больше нравилось присутствовать при чем-либо сложном и редком.
– Ма-а-ам, – начал Дима тоном, которым, наверное, обращался к ней будучи розовощеким маленьким мальчиком, которому хотелось получить газировки с сиропом. – Твоя деточка – это я. Единственная!
Его улыбка была ослепительной; если бы он так улыбался мне, я бы самой себе позволила сделать вскрытие. При условии, что ему какая-то из моих кишок покажется ему «интересненькой».
Жанна Валерьевна засмущалась.
Часть ее отдала бы своему мальчику все, вторая – слишком хорошо его знала.
– Это правда,
– Ты не представляешь, на что способны пацаны в состоянии аффекта! – серьезно ответил Дима. – Но нет. Это на самом деле
Жанна Валерьевна снова засомневалась, прислушиваясь к голосам в детской. Внучеки радостно и громко гулили, но Дима так на нее смотрел, что у бедной женщины разрывалось сердце.
– Я же так до вечера не увижу Внучеков, – беспомощно сказала она.
– Спасибо! – воскликнул Дима и, на ходу запихивая в себя овсянку, большими прыжками взлетел по лестнице. – Ты лучшая мать из всех, что у меня были!
– Ах, – сказала Жанна Валерьевна, улыбаясь. – Мужчины до старости дети.
Я с трудом нашла свою челюсть и молча закрыла рот.
– А что это за… ммм… патология, что Дима так скачет?
