И до меня, пожалуй, впервые дошло, что, если я умру, другого выбора не останется. Их заберут чужие люди. И дай то бог, чтобы не враги. Моих маленьких, моих сыновей… Я всхлипнула, зажав ладонями рот, но слезы текли в три ручья. Было неважно: реву я в голос, или же молча.
Дима смягчился, обнял меня за плечи, прижал к себе.
– Я знаю, родная, знаю. И я клянусь тебе, я все делаю, чтобы этого избежать. Но поклянись мне, что и ты все сделаешь, чтобы выжить. Что позаботишься о них, если меня не станет. Дай мне хотя бы видимость того, что я могу на тебя рассчитывать.
Какое-то время я всхлипывала, а он что-то говорил. Что-то об Олеге. Словно Олег имел для меня какое-то там значение. Для Димы, вероятно, имел. Но для меня?..
– …какую-нибудь работу, – продолжал тем временем Дима, не заметив, что я его не слушаю, погрузившись в воспоминания. – В охране, или…
Он коротко метнул на меня взгляд, но я была все еще поглощена своими страданиями, и Дима прищелкнул пальцами у меня перед носом.
– Ты слышишь меня?
Я кивнула. Димина привычка судорожно творить добро на пороге смерти, меня слегка напрягала. Почти так же сильно, как тяга Иркиного Сани жертвовать детским домам, депутата Колкина – строить церкви. Словно с богом можно было сторговаться, договориться о бартере.
– Работу? Но он ведь совсем еще мальчик…
– Нет, он давно не мальчик… Как думаешь? Стоит дать ему шанс?
– Сам решай. Почему ты меня вдруг об этом спрашиваешь?
– Он твой брат.
Как-то, размякнув, я рассказала Диме о том, как мечтала, что мне позволят заботиться о младшем братишке. И тот, не особенно вникнув, покрутил пальцем у виска. Сказал, «ты о своих бы детях, лучше, заботилась!..»
Больше мы об Олеге не говорили.
– О чем задумалась? Ну-ка, расскажи своему пожилому мужу.
– Я ненавижу, когда ты так о себе говоришь, – проворчала я, упираясь ладонями в его грудь, но Димины объятия не были тем местом, где легко быть суровой. Я ответила на его поцелуй, позволила ему себя успокоить, сбить с толку.
– Как он тебе? – спросил Дима, когда я уже забыла, о чем шла речь.
– Олег?.. – я уставилась на него и не держи он сейчас меня за руку, я пальцем бы у виска покрутила. – Дим, ты что-то новое куришь?.. Я его с детства не видела!
– Ты издеваешься? – он недоверчиво рассмеялся. – Он же с твоей подружкой Андрюшей, открытым браком живет…
Я ощутила, как медленно-медленно открывается в безмолвном вопле мой рот. О, господи. Тот самый браток-красавчик, что строит из себя гетеросексуала, а напиваясь, приходит к Андрею. Ведь Соня мне как-то говорила, кто он… А я забыла. Просто из головы вылетело. Я справилась с эмоциями. Не хотелось их проявлять при Диме. Судорожно наскребла по памяти все наши редкие встречи.
Значит, этот отмороженный брутальный блондинчик, вернувшийся из «горячей точки» – и есть мой маленький брат Олег? Я высокая, но он на голову меня выше. И он красивый. В самом деле красивый… не то, что я.
– Хм… Я и не знала, – в душе проснулась обида. – Мы с ним только пару раз, мельком виделись. Я его даже толком не рассмотрела… Слегка пристукнутый, кажется. Ну, ты знаешь…
– Я тоже в Афгане был. Дважды.
– А что, ты – нормальный?
– Сучка! – притворно нахмурился Дима и шлепнул меня по заднице. Звонкий хлопок разбился о стены гостиной. Я захихикала.
– Совсем офигел? Мой муж – самый авторитетный пацан на районе, после меня.
Кан рассмеялся.
Легко подхватил меня и опрокинул на жалобно застонавший матрас. Стены многократно отбросили этот скрип туда и обратно.
– Дим, я красивая? – я смутилась. – В смысле… Намного хуже него?
Он приподнялся и посмотрел мне в лицо.
– Ты о чем-нибудь можешь думать, кроме того, как сравнивать себя со всеми подряд? Ты – красивая. Самая красивая для МЕНЯ, понятно? Точка.
Мы больше не говорили ни об Олеге, ни о моем отце. Лишь старались сделать все как можно быстрее и тише.
Чтобы няня могла потом сделать вид, что ничего не слышала.
Глава 7.
«Пообещай!»
Сидя на диване, Макс щелкал пультом, словно не канал переключал, а целился в центр экрана. Картинка сменялась. Менялся звук. Стрельба, грохот музыки, мелодрама, молодежная передача.
– Максим, прекрати! – не рискнув приближаться, я выдернула штепсель и встала, скрестила руки под грудью.
Он медленно, словно не сразу осознал, что случилось, повернул ко мне голову. Дима все еще стоял у окна и упершись ладонями в подоконник, смотрел вниз.
На улице бушевала снежная гроза.
Полыхали молнии и раскаты грома катались по небу, словно шары для боулинга. А Макс сидел на диване, взъерошенный и раздувшийся, как шаровая молния и никак не мог взять в толк, что за хрень ему только что, на серебряном подносике поднесли.
– Ты издеваешься? – спросил он, когда рокочущий грохот за окном отдалился. – Я должен взять и сделать вид, что у нас с Толстым все хорошо? Только потому, что ты думаешь, будто бы ту бомбу тебе Оксанкин выродок подослал?
Дима резко обернулся к нему. По лицу было видно, что его дом ему по-прежнему дороже пацанской чести приятеля. Но лишь мгновение: молния погасла и Димин лик со всеми эмоциями утонул в темноте.
