Семь безликих святых полностью

Она недоуменно уставилась на Дамиана, ее охватила явная растерянность. Что побудило его сказать такое?

– О чем ты…

– Когда однажды Якопо не вернулся с боя, я доложил отцу, что тот пропал, – торопливо продолжил Дамиан. Его челюсти были крепко стиснуты – удивительно, как не сломались кости. Он не встречался с ней взглядом. – В тот день он пытался сбежать. Я всех предупредил о его исчезновении. Именно благодаря мне они сумели так быстро его найти. Именно из-за меня его убили.

Роз приоткрыла рот и тут же закрыла его. Наверное, его слова дошли до нее не до конца, потому что потрясение вызвало в ней потерянность. Полнейшее опустошение. Ей казалось, будто она наблюдает за разговором двух незнакомых людей.

Тогда Дамиан прошептал:

– Это было ошибкой. Клянусь всеми святыми. Я думал, он где-то ранен или… или, может быть, мертв. Я хотел убедиться, что его тело вернули, потому что мне была невыносима мысль, если бы ты никогда не обрела успокоения. Я даже не думал…

– Убирайся! – приказ сорвался с языка Роз, хотя она и не собиралась этого говорить. Стук сердца громом отдавался в ушах. Она не могла осмыслить услышанное, особенно сидя рядом с Дамианом. Ей было противно, что он рассказал эту историю. Противно, что он выглядел настолько виноватым, что она даже не могла накричать на него. Если бы он только держал язык за зубами… Если бы только не пошел к отцу…

В душе она понимала всю нелогичность своего поведения. Дамиан никак не мог знать о последствиях в случае рассказа Баттисте.

Или мог?

– Пожалуйста, – пробормотал Дамиан. Он выглядел совершенно, бесконечно подавленным. Поднял руку, словно собирался потянуться к ней, и вновь опустил. – Я бы никогда… никогда не сделал это сознательно. Я беспокоился за него. Мне даже в голову не приходило, что он мог дезертировать. Он был так же мне дорог – ты это знаешь.

Роз охватила дрожь. Ей снова захотелось прогнать Дамиана. Захотелось опрокинуть его со скамейки и вонзить в горло нож. Захотелось, чтобы он обнимал ее, когда она будет плакать, пока у нее не заболит голова и перед глазами все не поплывет.

– Знаешь, почему я столько лет ненавидела тебя? – прохрипела Роз. Слова вырвались из нее, словно кто-то выдрал их из ее горла. – Не потому, что считала, будто ты приложил руку к смерти моего отца, хотя теперь знаю это точно. – Она истерично рассмеялась, чувствуя легкое головокружение. Жар прилил к ее щекам – из-за ярости и чего-то еще, что она не могла определить. – И не потому, что питала отвращение к Баттисте и думала, что должна из-за этого испытывать то же самое к тебе. Нет, я ненавидела тебя за твою услужливость. Ты отправился на войну как послушненький сынок, готовый исполнять любой приказ Баттисты. Бьюсь об заклад, ты ничего не сказал, ни когда он убил моего отца, ни когда убил кого-либо еще. После случившегося ты не попытался связаться со мной. Даже не прислал письмо.

Роз прерывисто вздохнула. Она вдруг осознала, что той самой нераспознанной эмоцией была боль. Ей было обидно, что Дамиан перестал отвечать на ее послания. Обидно, что он не пришел к ней, зная, как она страдает. Не рассказал ей правды, не попытался утешить ее и – что хуже – не позволил ей утешить его.

Она обманывала себя, делая вид, будто ее ярость вызвана чем-то иным, кроме ужасного чувства покинутости.

Роз нравилось представлять, что ей никто не нужен. Во всяком случае, сейчас. Но тогда она отчаянно нуждалась в Дамиане, а он бросил ее в беде.

Ей хотелось кричать на него, пока легкие не сдадут. Хотелось услышать какое-то объяснение, после которого станет легче, но понимала, что такого нет, и это знание приводило ее в бешенство.

Дамиан, будучи чутким дураком, позволил своему лицу принять выражение, угрожающе близкое к мученическому.

– Ты же знаешь меня, Россана. Я всегда пытался следовать правилам. Как думаешь, как отреагировал бы мой отец, если бы я написал тебе после случившегося?

– Да какая разница? – повысила голос Роз. Она знала, что наверняка выглядит ненормальной, но ей было все равно. – Что тебе дало это следование правилам? Ты думаешь, что поступаешь правильно, а на самом деле исполняешь лишь то, что тебе говорят. Ты уходишь на войну, потому что так тебе велит отец. Ты молишься святым, потому что в твоей семье все так делали. Когда ты уже будешь думать своей головой? Сколько еще людей ты убьешь, черт побери?

Ее слова отозвались эхом в резко наступившей невыносимой тишине. Дамиан напоминал человека, глядящего в самое сердце живого взрыва. Она знала, что ранила его, и была ужасно этому рада.

– Я не… – прошептал он и умолк. Было видно, как сжалось его горло, когда он сглотнул. С огромным трудом. – Я не сумел сделать правильный выбор. Теперь я это знаю. Мне очень жаль, Роз.

Сожаление – это, конечно, хорошо, но оно не избавляло от целых трех лет страданий. Трех лет созерцания пустого почтового ящика с гулко колотящимся в груди сердцем. Трех лет неведения, жив он или мертв.