Дамиан подумал о шприце, бережно зажатом в свободной руке. А был ли он сам хорошим офицером? Ведь он почти сразу отпустил Роз. Он знал, что она этого не делала: в ее глазах пылал огонь в тот первый день в Базилике, когда она рассказала ему о своем желании правосудия, – тогда откуда взялось это чувство вины? Отец вступил в сговор с Форте, намереваясь отправить его на север. Ему должно быть все равно, что они могут подумать, если бы узнали о его поступке.
Тем не менее Дамиан ничего не мог с собой поделать. Вина настолько глубоко въелась в его нутро, что он не знал, как избавиться от нее.
При мысли о письме его сердце сжалось. Он никак не мог забыть о том, что оно было написано рукой Баттисты. Но если слишком долго предаваться этим мыслям, они могут тебя раздавить.
Базилика уже маячила где-то неподалеку, ее шпили тянулись вверх, к облакам. Пошел дождь: он усиливался не постепенно, а обрушился на них настоящим потопом, так что Дамиану приходилось смаргивать воду с ресниц. Молния прорезала небосвод, отчего позолоченный фасад церкви вспыхнул серебром; капли дождя громко барабанили по земле. Рядом с ним мелькала темная шевелюра Роз, мокрые локоны липли к ее шее. Капли неустанно текли по ее щекам будто слезы.
Это правда. Именно так Дамиан и поступил. Он сделал неправильный выбор и теперь никогда себе этого не простит.
Как жаль, что в то время он не знал о любви Роз. Дамиан всегда лелеял тайную надежду в душе, но не знал наверняка. Если то, что было между ними, можно назвать любовью, то быть любимым Роз Ласертозой – все равно что оказаться в самом центре урагана. Наблюдать за царящим вокруг тебя хаосом, но не погрязнуть в нем. Это поразительно. Изнурительно. Всепоглощающе.
Но что Дамиан мог сделать? Как мог написать ей, а после возвращения встретиться, зная о масштабах собственных преступлений? Он убедил себя, что, держась от нее подальше, убережет их обоих от ужасных страданий.
Но потом сам, разумеется, погрузился в них. Сообщив о пропаже Якопо, он всего лишь пытался помочь. А вместо этого из-за него убили человека, и теперь он на всю жизнь обречен мучиться чудовищным чувством вины.
От такой вины невозможно оправиться. Она поселяется в твоем организме, как паразит, зарывается в плоть и вгрызается в кости. Разъедает твои внутренности, врезается в твой мозг, и ты уже не в силах вспомнить, как жить без нее. В конце концов ты становишься не кем иным, как хозяином этой ненасытной боли.
А потом он повстречал ее вновь.
Когда они проходили мимо Базилики, Дамиан с облегчением заметил впереди здание коронера. Оно было красиво, как и все дома последователей, перед входом стояла небольшая статуя Милосердия. Обычно последователи Милосердия не жили в квартале Смерти, однако в этом случае, предположил Дамиан, это было разумно. При виде каменной статуи он почувствовал острую боль, после чего покосился на Роз, вспомнив ее недавние слова;
Что, если она была права? Что, если он всю жизнь молился тому, кто его не слышал?
Это был его величайший и самый сокровенный страх. Совершенно иной по сравнению со страхом неудачи или страхом вернуться на север. Страх отдать свою душу и ничего не получить взамен.
Роз заглянула в единственное окно дома коронера. Внутри было темно, но это нисколько ее не отпугнуло. Не обращая внимания на медный молоток, она решительно постучала костяшками пальцев по двери. Последовала долгая пауза.
– Может, она спит, – предположил Дамиан, но Роз пропустила его слова мимо ушей.
Она снова постучала – на этот раз яростный грохот заставил Дамиана вздрогнуть. Мгновение спустя дверь распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина в больших очках. Она была невысокой, по меньшей мере на полголовы ниже Роз, однако взгляд ее казался острым. При этом, как отметил Дамиан, ее совершенно не смущало то, что он держал труп.
– Доброе утро, офицеры. Могу я вам чем-то помочь?
От Дамиана не укрылась злобная ухмылка Роз при слове «офицеры».
– Думаю, можете.
Коронер, не дожидаясь объяснений, кивком головы указала на довольно необычный груз Дамиана.
– Как правило, люди сначала приносят тела в морг, а не прямо ко мне домой.
