Но скоро Курчатов опять был весь в работе. Хотя для его позиции «во главе всего» работа – не совсем верное слово. Его работа – в ответственности. В ответственности за всё. Занимайся он чистой наукой – глядишь, ещё жил бы и жил. Но он могучим своим мозгом держал, как на плечах, именно её – ответственность. За всё. То есть по определению невыносимую.
Вот мозг и начал сгибаться и трещать под этой тяжестью. Вернее, не совсем так. Здоровье начало спотыкаться тогда, когда основная тяжесть была уже позади, когда и дело главное было поставлено на ноги, и угроза главная кончилась на случай, если бы дело на ноги поставлено не было. Словно добежал марафонец до финиша, и после этого ноги его стали подгибаться. С пенсионерами такое многими бывает: вдруг ритм, в котором жил человек, затухает, и организм, перестав слышать его метроном, сначала расслабляется, а затем идёт в распад.
Или совсем близкая аналогия: И.В. Сталин после победоносного завершения войн с Германией и Японией, как свидетельствует ряд тех, кто с ним постоянно контактировал, не только заметно сдал в энергии, во внешнем виде, но и физически серьёзно заболел в 1946 году, и болел долго и тяжело. Но работал. Как и Курчатов.
Трудно судить, да и не мог о том судить Анатолий Петрович. Но видел – а особенно видно это было в том «покадровом» графике, с каким они встречались после командировок по полигонам, комбинатам, заводам, – как неуклонно начал сдавать Игорь после Сверхбомбы, после всех запущенных оружейных реакторов, после Обнинской станции.
После того как – отпустило…
Но больше всего Александрова заботили участившиеся минутки пессимизма у всегда излучавшего энергию и подъём Игоря. Нет-нет да и ронял он что-то наподобие: «Всё течёт необратимо, всё меняется… Вся жизнь изменилась, очень сильно изменилась, и как-то произошло это само собою…» Стал жаловаться на здоровье: «Самочувствие отвратительно. Давление не снижается ниже 180. Дела меня замучат до смерти. Я ничего не хочу, ничего не вижу».
И главное: «Всё у меня есть. Кроме здоровья…»
И вот… В мае 1956 года – казалось, ни с чего, уже в день отъезда с женою в отпуск, уже и билеты на руках! – Курчатов вдруг не может встать из-за отказа левой руки и левой ноги.
Инсульт? Он самый.
…Почти полгода постельного режима. Читать нельзя, решать нельзя, даже думать много нельзя. Максимум, чего добился от врачей, – разрешения хотя бы слушать книги, которые ему будут читать.
Это, кстати, было глупое решение, по мнению Анатолия Петровича. Нет, не разрешение слушать книги в, как сказали бы сегодня, аудиоформате. Это, напротив, некоторым образом компенсировало изначальную ошибку эскулапов. А заключалась она в том, что мозг – особенно такой могучий мозг, как у Курчатова, привыкший перерабатывать близкие к бесконечным объёмы информации и выдавать гениально верные решения, – такой мозг нельзя сажать в информационный застенок. Его нельзя обрекать на информационный голод. Ибо он вместо чаемого врачами отдыха всё равно будет искать себе пищу. Несколько дней он ещё будет пережёвывать остатки прежде накопленной информации. Но когда переработает её – начнёт поедать сам себя.
Информационный голод – штука такая, от обычного голода ничем не отличающаяся. И если пищевая диета ещё способна – теоретически – сбросить лишний жирок с организма, то у мозга жира нет.
Так ведь и диета – это не отсутствие еды, это такая технология еды.
Понимая всё это, но не имея права идти против предписаний врачей, Анатолий Петрович решил помочь другу иным способом.
Тому как раз прочитали только что вышедшую на русском языке «Биографию» Джавахарлала Неру. Курчатову понравилось, тем паче что Неру по тем временам был не только модным в СССР политическим персонажем, но и интересным мыслителем, сумевшим соединить в своих действиях политику, мораль и философию. И в следующий свой визит к Бороде Анатолий подарил ему толстый том в прекрасном переплёте с надписью на обложке: «Д. Неру. Биография».
Игорь Васильевич сильно обрадовался: теперь хоть почитает. Но когда раскрыл книгу, обнаружил, что все 400 с лишним страниц… голые. Чистые листы белой бумаги.
«И ты, Брут?» – стоило бы с горьким изумлением спросить друга, ставшего подельником эскулапов. Но сразу же изумление стало радостным: Анатолиус приложил к «книге» авторучку.
