Александров не собирался скрывать от своих сотрудников ничего. Покамест никаких указаний по поводу секретности не поступало – то ли наверху растерялись, то ли ещё что, – круг полезных людей стоило расширить загодя. Дабы потом не хвататься за воздух в поисках допущенного специалиста.
Нина Васильевна поначалу приглашала специалистов по одному. Те приходили и… оставались. За ними подтягивались те, кого они вызвали. Люди приходили и тоже не уходили. Так в кабинете – уже не до гриппа было, да и как держать людей на расстоянии, когда из зоны аварии буквально валящие с ног сведения поступают, – полустихийно возник антикризисный штаб. В него вошли практически все ведущие сотрудники – реакторщики, физики, специалисты по физике плазмы, химики. Завели журнал записи телефонограмм правительственной и специальной связи. Завели что-то вроде протокола идей и предложений. Начали работать.
Сам Анатолий Петрович, правда, старался держаться подальше от этой родной банды. Переводил взгляд с одного человека на другого, делал иногда жест рукою, предлагая высказаться, кивал или пожимал плечами в ответ на предложения. Но обсуждение возглавить не пытался. И голова чумная, и достоверной информации мало для составления законченного мнения. Пусть ребята сами поспорят, подумают.
Как всегда в таких ситуациях, кто-то выскакивал, бежал делать расчёты. Или за помощью в нужный отдел. Кто-то шушукался по углам, кто-то спорил, поднося к носу оппонента указательный палец в качестве неоспоримого довода. Знакомая работа коллектива единомышленников. Как в ЛИПАНе. Да и раньше, в ЛФТИ, у Иоффе. Учёные, творцы. Творцы за работой.
Да… Если бы не та причина, по которой все эти хорошие ребята сейчас здесь собрались…
Так и работали до позднего вечера.
Ближе к ночи прозвонился Федуленко из главка. Сказал, что полной информации там по-прежнему нет (эх-х, энергетики…), но передал рассказ Константина Полушкина, завотделом в НИКИЭТе. Тот, оказавшись в Чернобыле, каким-то образом сумел облететь пострадавший блок и даже заснять всё на камеру.
Полушкин подтвердил страшную в своей конечной определённости информацию. Блок обрушен, реакторный цех в развалинах, реактор взорван, активная зона тоже разрушена, горит графит.
Таких катастроф мир не знал…
Полёт в Киев из Внукова – дело недолгое. Успели только рассесться – похоронные и одновременно торжественные лица, – переговорить в полголоса, а уже пора готовиться к посадке.
Валерий Алексеевич обменялся мыслями прежде всего с Мешковым Александром Григорьичем. Начальником, можно сказать, а главное – бывшим директором знаменитого подземного Горно-химического комбината. И успел поговорить с Виктором Алексеевичем Сидоренко, первым зампредом Госатомнадзора.
Оба были сейчас для Легасова важнее всех других – предстояла громадная, бешеная работа, по итогам которой он должен вырваться на самый верх. Но для этого прежде всего надо было понять все тонкости и слабые места РБМК. Таковые напрямую переводили стрелки аварии на Александрова.
Мешков эти реакторы прекрасно знал, ибо сам запускал у себя в Красноярске-26 их промышленные предтечи, АД и АДЭ. И Сидоренко их тоже знал, хотя в основном занимался ВВЭРами. Причём именно Сидоренко очень чётко и наглядно описал, как устроен РБМК и на что обратить особое внимание.
Дураком Легасова не назвал бы никто. Так что не только основное в конструкции, но и детали он ухватил достаточно быстро. Но сразу же понял: одному не потянуть даже теоретические вопросы. Значит, после первого осмотра реактора нужно обратиться к Александрову с просьбой об отправке в Чернобыль научной группы экспертов-курчатовцев.
Долетели до Киева, как рассчитывали, но там дело застопорилось. Украинские товарищи пребывали в совсем подавленном состоянии. Подавленность сочеталась с наигранным оптимизмом. Присутствовала и суетливость, каким-то образом даже гармонировавшая с пассивным ожиданием руководящих указаний. Спокойствие – опять же наигранное – высокого партийного начальства зримо контрастировало с нервным возбуждением представителей исполнительных органов.
На совещании в местном ЦК удалось узнать лишь то, что в принципе было уже известно. Разве что всплыли некоторые подробности, которые ничего не добавляли к выяснению причин аварии и ничего не давали для выработки мер по устранению последствий.
Со ссылкой на первые доклады директора ЧАЭС Брюханова картину нарисовали следующую.
Снижать мощность реактора начали ещё в 01.00 25 апреля – ради того, чтобы провести тест турбонагнетателя реактора в 4-м блоке. Планировалось провести эксперимент по определению, как долго будет давать энергию турбина после отключения реактора.
