Затем снижали мощность в течение ночи и дня, пока не довели до 1600 МВт, то есть до 50 %. Работа проходила под контролем диспетчерской Киевского энергетического округа. После достижения половинной мощности в 23.00 25 апреля оператор «Киевэнерго» дал запрет на дальнейшее снижение мощности. Но уже через десять минут запрет был снят. Пока неясно, кто именно распорядился и по чьему приказу.
В полночь новая смена приняла реактор и продолжила снижение мощности. Довели до 700 МВт. Дальше по непонятной причине мощность реактора снизилась до 500 МВт, а потом и вовсе до 30 МВт.
Чтобы повысить мощность, оператор стал поднимать стержни. Реактор повысился до 200 МВт. Что случилось дальше, не вполне ясно. Нормально, полноценно опросить – или допросить – персонал станции пока не удалось. По мнению киевских энергетиков, ночная смена заблокировала автоматику системы безопасности, иначе поведение реактора ничем не объяснить.
Сидоренко выразительно поглядел на Легасова. И без того жёстко вырезанное лицо Мешкова окаменело. Майорец потемнел. Щербак из КГБ что-то быстро строчил.
Развитие реакции привело к перегреву топлива (Сидоренко кивнул чуть ли не удовлетворённо) и затем к первому взрыву в 01.23.47.
Через три секунды последовал второй.
Понятно теперь, о каких «хлопках» доложили в Москву.
Второй взрыв, собственно, и разрушил реакторное помещение и вскрыл реактор.
Начался пожар. Пожарный расчёт выдвинулся на ЧАЭС немедленно, приступил к тушению. Из Припяти выехала дополнительная пожарная смена.
Попытки атомщиков запустить системы охлаждения реактора видимых результатов не давали.
Около 02.00 огонь удалось частично локализовать. При этом у пожарных началась рвота, обгорание кожных покровов, стала нарастать слабость. Но они делали своё дело стойко и мужественно, пока некоторые не начали валиться с ног. Их заменяли люди из быстро подъезжавших расчётов из Чернобыля, Полесья и Киева. Всего вызвано и задействовано было 188 человек.
К 03.00 огонь удалось блокировать, не допустив к 3‐му энергоблоку, с которым у 4‐го единая крыша. К 06.00 пожар был полностью потушен.
Что творилось в это время с реактором, сколько выбросов произошло, непонятно. То есть измерения ещё идут, показания и отчёты с людей снимаются. Но судя по тому, что уровень радиоактивности в медсанчасти очень быстро поднялся до угрожающего, пожарные нахватались очень много. В семь утра тех, чьё состояние ухудшалось на глазах, эвакуировали в Москву, в 6‐ю радиологическую больницу. Каково их состояние там, в Киеве не знают.
Ожидается полная картина от военных, которые проводят радиологическое замеры. Тогда будет ясно, что делать дальше – прежде всего эвакуировать ли людей из города Припять.
В целом о непосредственных действиях персонала и пожарных местное руководство знало относительно хорошо. Что же до состояния реактора и вообще масштаба аварии – тут оно очевидно «плавало». Надо ехать на место и смотреть своими глазами.
Такое решение Борис Евдокимович Щербина и принял.
Контраст был велик. Между обычной – в голову упало слово «мирной» – жизнью и тем, что произошло в Припяти.
Пока ехали по ещё беззаботной, по субботнему разнежившейся местности, Валерий Алексеевич с чувством какой-то дотоле неведомой острой тоски смотрел на кипящие бело-розовым сады, на аккуратные милые домики, на работающих на приусадебных участках спокойных людей. Это был последний день их спокойствия. Пусть Легасов и не реакторщик, но услышанного в Киеве достаточно, чтобы понимать: вскрытый взрывом котёл – это приговор. Приговор всей прежней жизни, всей прежней атомной энергетике, даже прежним отношениям в мире.
Вскрытый реактор – это непременное выделение продуктов деления в атмосферу. Это радиоактивные осадки – вот на эти поля, на эти сады, на эти дома. На этих людей. И Бог весть, куда ещё эти облака радиоактивной пыли и аэрозоли разнесут ветра, где они прольются дождями на ничего не подозревающих граждан и ничего не подозревающую землю…
А ведь к бабке не ходи – засекретят всё! Засекретили же историю с «Маяком» – и сколько людей заболели потом из-за того, что элементарно не знали, что нельзя ловить рыбу в реке Теча! Двадцать миллионов кюри в атмосферу попало, почти 300 тысяч человек под радиоактивным следом оказались, а в газетах радиационное свечение северным сиянием изобразили!
Здесь, по дороге, выделенные местными властями дозиметристы дважды замеряли фон. Он был повышен, но не катастрофично. Возможно, всё не так плохо и выброса топлива из реактора, о чём как о главной опасности говорил Сидоренко, не произошло? Ох, как хочется надеяться…
Кстати, в Киеве их снабдили дозиметрами-карандашами. Новенькими, толстыми и блестящими. Вот только как пользоваться ими, никто второпях не спросил. А дозиметры оказались не заряжены.
В Припяти уже чувствовалась взвинченность атмосферы. Люди ещё ничего не знали – это было подчёркнуто во время совещания, – но тем не менее улицы выглядели для субботы пустовато. А на лицах тех, кого можно было здесь увидеть, висела мрачная озабоченность.
Ну да, слухи не могли не распространиться…
