Когда к полудню 27 апреля на место аварии стали прибывать первые курчатовцы, то практически всё реальное – не формальное – руководство действиями по ликвидации аварии довольно быстро перешло в их руки.
Позднее – как раз из их докладов – Александров узнал, что его зам развил бурную деятельность, но не всегда достаточно продуманную. Так, он убедил начальство забрасывать реактор песком и свинцом, чтобы прекратить горение графита. При этом ссылался на рекомендации каких-то шведов. Вот только шведам легко советовать, они смотрят на спутниковые фотографии американцев, а реальной картины разрушений не представляют.
На деле в шахту реактора шириной всего 15 метров надо не просто попасть за несколько секунд с пролетающего вертолёта, жестоко бомбардируемого нейтронами, но попасть ещё в зев реактора мимо «языка» той самой плиты «Е» – «Елены». Которая шахту на две трети закрывает. Но главное не в этом, а в том, что в случае успешного сброса каждая попавшая по адресу порция песка вызывает подвижку радиоактивной пыли и остатков графита и диспергированного топлива. Тем самым выбрасывая наружу вместе с раскалёнными газами дополнительное загрязнение. В результате радиоактивность сразу же полезла вверх. Хотя Легасов считает, что это временно.
Но мало ему шведов – он рвётся выполнять ещё и рекомендации англичан. А те советуют заливать реактор из водяной пушки. Совершенно несусветное предложение! Ведь вода неизбежно будет превращаться в пар на раскалённых поверхностях конструкций и графита, пар пойдёт вверх, вбирая дополнительную активность. И сколько радиоактивного пепла улетит с паром в атмосферу?
Кстати, нужно поручить, чтобы это тоже подсчитали. Дабы потом, при «разборе полётов», никто не бросил упрёка в том, что походя отвергли спасительную идею.
Соответствующее поручение в ВЦ направили, и результат подтвердил ожидания. Буквально на следующий день Правительственная комиссия отказалась от применения и водяных пушек.
Так что Анатолий Петрович очень радовался, что отправил в Чернобыль Валентина Федуленко. Тот охолонивал горячую активность Валерия Алексеевича.
Правда, через пару дней Легасов стал принимать советы Федуленко в штыки. Проговорившись однажды, что, мол, «нас не поймут, если мы ничего не будем делать…».
Похоже, это было для него главное в Чернобыле – делать, делать, что-то постоянно делать и предлагать. А ему советовали потерпеть, пока графит сам собою не выгорит.
Да, такова жизнь. Есть наука, а есть люди в науке. А у людей – хоть в науке, хоть где – свои интересы. Как профессиональные, так и групповые, как общественные, так и личные. Легасов – хороший учёный, действительно из выдающихся. И в своей области крепкий профессионал. Но при этом личный интерес всегда у него во главе угла.
В иные времена Легасов исполнял бы свои научные и партийные обязанности чисто и профессионально. Старался бы выдвинуться, конечно, но приличия соблюдал. Теперь же его словно подменили. С одной стороны, сотворил в Чернобыле немало полезного для ликвидации последствий аварии, нередко просто героическим образом выступая на самый передний край и подставляясь под радиацию. С другой – дотошно выискивал компромат на Александрова и Славского. Сотрудники Анатолия Петровича, возвращаясь после своих смен в Припяти, достаточно определённо намекали на это.
Хотя какой в этом смысл? Снять Александрова с директоров ИАЭ? Или – с должности президента Академии наук? Так это ясно было ещё тогда, когда сам Егор Лигачёв лично Легасова в члены президиума Академии наук толкал – с явной перспективой в дальнейшем на пост президента. Так и ради бога! Он, Анатолий Александров, в это кресло никогда и не рвался. Напротив, отказывался долго, истово и искренне.
Мешает он теперь, стар стал? Они ж там перестройщики молодые, ускорители, антиалкоголители все… Так вызвали бы на Старую площадь, поговорили, предложили бы уйти. Он же сам член ЦК КПСС, какие трудности? Но нет, предпочли какую-то подпольную возню. И где – на уровне Генсека и его аппарата! Неприятно. И вдвойне неприятно, что Валерий дал себя в это втянуть.
Впрочем, непосредственную причину катастрофы Легасов же и выяснил, когда ультимативно вытребовал для комиссии документы по эксплуатации АЭС.
«Программа эксперимента» пришла в институт несколько дней спустя. Глаза отказывались верить увиденному. «Экспериментаторы» двенадцать раз нарушили инструкции. Станция работала с отключённой САОР одиннадцать часов!
И притом на голубом глазу рапортовали, что все работы проводятся в соответствии с действующим Технологическим регламентом реактора. Разумеется, ни серьёзного обоснования безопасности процедур, ни расписанного плана работы реактора и действий персонала у них не было. Более того, выяснилось, что персонал станции уже не раз к тому времени компенсировал «ксеноновое отравление» увеличением реактивности через подъём стержней. То есть авария могла произойти много раньше – просто до поры до времени везло.
