Взрыв на Чернобыльской АЭС обрушил не только 4‐й энергоблок. Авария ударила по всей ядерной энергетике. И не только в России, но и в мире.
В СССР почти полностью свернули строительство новых станций, в невероятных количествах брошено недостроенных энергоблоков, в том числе с очень высокой степенью готовности, как первый блок Ростовской АЭС или третий – Калининской. Была заброшена Центральная, она же Костромская АЭС, законсервирована Ростовская АЭС, остановлено строительство энергоблока № 4 с реактором БН-800 на Белоярской АЭС, умер, не родившись, реактор № 5 на Курской АЭС.
Остановили строительство Крымской АЭС.
В Армении остановили работавшую АЭС, дававшую дешёвую энергию не только этой республике, но и всему Закавказью. Ссылались, правда, при этом на землетрясение в Спитаке 7 декабря 1988 года, но в уме-то держали Чернобыль. И хоть станция легко, без единого повреждения выдержала толчок в 6,25 балла по шкале Рихтера, но именно со словом «Чернобыль» на устах с неё сразу после землетрясения сбежала большая часть персонала. А потом, после отсечной отметки 1991 года, оставшийся без энергетики народ теперь уже независимой страны неимоверно страдал от холода лютой для Армении зимы 1992 года.
На волнах гласности и перестройки закачались паруса ещё не оформленных политически, но всё более раскручивающихся медийно и организационно движений – разнообразных «ниспровергателей-антиатомщиков». То есть тех, кто призывал вовсе отказаться от ядерной энергетики – и уж точно отказаться от неё здесь и сейчас. Практическая вся оппозиция провозглашала требования по запрету ядерной энергетики. Родилось движение «зелёных». В борьбе против Горьковской атомной станции теплоснабжения обрела политические очертания фигура Бориса Немцова. Протесты общественности вынудили отказаться от завершения уже на 80 % готовой Татарской АЭС. Решением референдума остановили создание атомной стации теплоснабжения в Воронеже.
Кроме того, Чернобыльская катастрофа стала поистине экзистенциальной для страны ещё и вот в каком аспекте. Она подорвала и без того шатавшиеся основания главного символа веры советской эпохи: научно-технической революции. Или, в поздней и более скромной формулировке, научно-технического прогресса. И легла в ряд тех событий, которые позволили развернуться «новому мышлению», которое и внушало безудержную лихость в обращении не только с косной социальной системой, но и с бесценным опытом, нажитым огромным трудом.
Но прежде всего авария показала – для умных людей, в том числе и в руководстве страны, – несоответствие между социальной системой и современными технологиями. То, о чём, кстати, говорил Анатолий Петрович с конца 1970‐х годов, указывая на безалаберность, разгильдяйство, пренебрежение нормами и регламентами и при создании, и при эксплуатации атомных станций. Советская и – шире – социалистическая система в её советском изводе просто не в состоянии была соблюдать и, главное, заставлять соблюдать правила обращения со всё более усложняющимися технологиями.
Идеальная в качестве мобилизационной советская социалистическая система хозяйствования просто интеллектуально этого не охватывала. Не случайно ведь и весь пятый технологический этап в развитии человечества – электронно-компьютерный – прошёл для СССР и затем России, что называется, «в режиме импорта». И только символично, что в конце 1960‐х годов советское руководство отказалось от развития собственной электронной идеологии – а значит, и техники, – встроившись в идеологию американской IBM.
Чернобыль тоже стал горьким символом распада и деградации советской социальной и экономической системы. И её отставания от мира – прежде всего интеллектуального. Ведь не техника и технологии погубили 4‐й реактор. А люди, которые не соответствовали даже давно освоенным технологиям.
Лично для академика Александрова Чернобыль обрушил всё, чем он жил, ради чего работал.
И вторая катастрофа настигла Анатолия Александрова.
Марьяна ушла…
Двумя безжалостными ударами тот проклятый 1986 год перечеркнул обе его жизни – и рабочую, научную, творческую, и личную, семейную, душевную.
Вот тогда заметили: Александров враз постарел – словно погас. Его референт в Академии наук Наталья Тимофеева вспоминала: «После всех потрясений Анатолий Петрович очень сдал. До этого он держался, и никто не мог назвать его – «старик» (хотя лет ему было много), а называли ласково «дед». Он как-то ссутулился, походка стала тяжёлой. Было такое впечатление, как будто он нёс на плечах всю тяжесть прожитых лет – чего раньше никогда не было. Стал чаще жаловаться на плохое самочувствие. Стал часто говорить об отставке». [128, с. 392]
После смерти жены он какое-то время держался. Работа помогала. Никто не освобождал его и от повседневных обязанностей – руководства институтом, академией, бесчисленных заседаний, совещаний, встреч, опять же часто связанных с чернобыльскими делами.
