Однако к 1919 году в белой армии закрепилась практика зачисления молодёжи в так называемые «походные юнкера». Туда записывали кадетов и образованных вольноопределяющихся. Именно среди таких и должен был оказаться Анатолий.
Что касается того, где именно служил и воевал юнкер Александров, остаётся только строить предположения. Никаких документов об этом периоде жизни будущего академика не сохранилось. Только его слова и – шрамы на теле, происхождение которых он объяснял довольно смутно.
Однако два эпизода позволяют с высокой степенью точности установить, где же всё-таки воевал Александров в составе врангелевской армии.
Из того, что со ссылкой на рассказы, или, лучше сказать, недомолвки, отца приводят сыновья Анатолия Петровича, можно увидеть, что на войне тот был бойцом храбрым и рисковым. «Страшные старые шрамы на его теле» лучше всего объясняются тем, что в одном из боёв он получил сабельные удары. Это означает – участвовал в рукопашной.
Обмолвился как-то сыну, что пустил под откос бронепоезд противника, подорвав железнодорожные пути. Вытаскивал из-под обстрела раненого товарища. Удерживал позиции, лёжа за пулемётом перед яростной атакой конной лавы.
Александр Анатольевич, старший сын академика Александрова, приводит в своих воспоминаниях об отце этот эпизод, рассказанный однажды ему самим Анатолием Петровичем:
«Мне было тогда больше двадцати лет, и я приехал к родителям, которые были на охоте, в районе Обнинска. Мы там порядочно приняли на грудь, и отец предложил мне прокатиться на машине. Он иногда любил сам поездить на своей «эмке», за рулем которой обычно сидел его охранник. Был довольно густой туман, а отец гнал очень быстро. Мне стало страшно, и я стал просить его ехать потише. Он, глядя вперед неподвижными глазами, сказал: «Что, страшно? Разве это страшно? Вот представь себе, что ты лежишь за пулеметом, а на тебя летит казачья лава! А за тобой прохаживается офицер, постукивает хлыстиком по сапогам и говорит: «Рано, рано! Не стрелять!» А ты уже видишь пену на лошадиных мордах, блеск сабель! Вот когда страшно!». [61]
А ещё эта история даёт определённую зацепку для предположения о том, в составе каких частей белой армии мог воевать юнкер Александров. А в сочетании с другой зацепкой позволяет говорить об этом практически с уверенностью.
Основания для того дают глухие то ли намёки, то ли шутки уже поздних советских лет, будто бы Александров и его непосредственный шеф министр среднего машиностроения Ефим Славский встречались по разные линии фронта на Гражданской войне. Кое-кто поговаривал, будто бы они даже подкалывали друг друга в духе: «Вот тут я скачу…» – «А вот тут я лежу за пулемётом…»
Из официальной биографии Ефима Павловича Славского следует, что воевал он командиром взвода в составе Особой кавалерийской бригады 1-й Конной армии. Эта бригада была чем-то вроде этакого «гвардейского» ядра Конармии, очень надёжного, очень мотивированного, так как личный состав больше чем на треть состоял из коммунистов.
А коли так, то друг против друга Славский и Александров могли оказаться только в одном эпизоде: во время одной из последних наступательных операций РККА – в Северной Таврии 28 октября – 3 ноября 1920 года. Эта же операция стала последним стратегическим сражением для армии Врангеля. Последовавшая далее попытка обороны Крыма была уже агонией.
Так что если эти разговоры вообще имеют под собою почву, то два будущих атомщика и приятеля могли встретиться только после начала наступления красных армий с Каховского плацдарма. Тут им противостоял 2‐й корпус белых под командой генерала Витковского. В него входили 13‐я пехотная дивизия генерала Андгуладзе и 34‐я белая дивизия генерала Непенина. В качестве «базовой» для юнкера Александрова подходит только 13‐я. Потому что именно она противостояла 1‐й Конной армии, шедшей на острие наступления РККА, в то время как 34‐я дивизия была в резерве корпуса Витковского.
