Однажды фригольд нанял меня избавить их от костолома. Такая огромная, жуткая тварина, похожая на краба с панцирем из черепов. Она перемалывает кости жертв и лепит себе новый панцирь, когда наступает пора размножаться. Костоломы рыскают по полям сражений и кладбищам, выкапывают гнилые трупы и достают кости. Попотеть пришлось охеренно, честно говоря, за столько мне не заплатили.
Но я отвлеклась.
Суть в том, что даже существо, которое жрало трупы, воняло не так страшно, как тот гребаный чердак.
Второй этаж лавки оказался складом потертых горшков, разбитых сковородок и банок с соленьями на хлипких полках. Вполне естественное зрелище для лавки, где подают клецки, однако помимо этого хлама там обнаружились парочка портретов с ряжеными мужиками, сломанный вокафон, сундук со старыми одежками и, в принципе, весь набор дерьма, которое только можно встретить в доме у старухи.
Я не злилась. В этом, в конце концов, и заключался весь смысл.
Я принялась осторожно обходить заплесневелый хлам, каждые несколько шагов поглядывая на стены. И водить носом. От стен несло дождевой сыростью и старостью, но вот напротив ящика с непарными ботинками запах стал чуть менее странным.
Я постучала по стене.
За ней кто-то суетливо засеменил, остановился, выплюнул крайне грязное ругательство и что-то проворчал. Застонали старые петли. Потайная дверь распахнулась, заставив меня отступить на шаг. Из-за нее хлынул теплый свет, вырисовывая на лице хмурой старухи на пороге недовольные тени.
– Сказано было – десять минут, – буркнула она.
– Я ела.
– Прошло двадцать.
– Ну, – заметила я, проскальзывая мимо нее, – в следующий раз лепи клецки дерьмовей.
– Следи за языком, – прошипела хозяйка, закрывая за мной дверь.
После вонючего коридора, оставшегося позади, мне открылась совершенно иная картина – прямо-таки верх утонченности. Лампа омывала теплым, ласковым светом покрытые коврами полы и кожаную мебель. Двери вели в крошечные, но роскошные спальню и ванную. Пахло роскошью – отменным табаком, старинной кожей и еще более старинной выпивкой.
Как раз в таком доме я мечтала бы когда-нибудь поселиться – правда, не хватало окна.
Но, с другой стороны, зачем же выдавать свое укромное шпионское логово?
– Сие будет значить, что я отступлю от совершенства. – Старуха прошла в комнату; ее поступь стала чуть стремительнее, спина – чуть прямее. – А моего положения иначе чем непогрешимостью не добиться. – Он помолчала, глянула поверх моего плеча, хмуро и неожиданно пристально. – Именно поэтому ты ищешь встречи со мной каждые три месяца.
Затем она выразительно глянула на мой плащ. Закатив глаза, я сняла его.
– Разве прошло уже так много?
– В своих интригах ты действуешь подобно часам, Салазанка. – Старуха потрясла ноющей высохшей рукой. После этого жеста ее пальцы вдруг стали сильными, мужскими. – В определенное время можно с уверенностью ожидать, что ты поднимешь грандиозный шум, устроишь стрельбу и, согласно общей тенденции, усложнишь мне жизнь.
– Так себе метафора, – фыркнула я. – Что, возраст берет свое?
Она ощерила зубы – уже не желтые, не гнилые.
– Ты прекрасно знаешь, что это всего лишь личина.
– Каюсь, виновата. – Я усмехнулась – отчасти заносчиво, отчасти подобострастно, что она ненавидела. – Просто решила, что раз ты ее носишь столько времени, то уже останешься старухой навсегда.
Она выпрямилась во весь свой внушительный рост, которым еще недавно не обладала. Ладони, сильные и широкие, сжались в кулаки. Кожа пошла рябью, словно воды озера.
И я уловила песнь Госпожи.
Все это свершилось так быстро, что я едва успела уследить. Туловище вытянулось, спина окрепла, грудь обернулась гладкими мышцами. Ноги разогнулись, лицо разгладилось, кости обесстарились – и я знаю, что такого слова не существует, но понятия не имею, как иначе это описать.
Да и как вообще можно описать работу мастера масок?
Безумная херь – вот, думаю, неплохо для начала. Именно это пришло мне в голову, когда платье на хозяйке заведения вдруг померкло и вместо него возникло изящное одеяние из фиолетового и черного шелка. На ставшем вдруг высоком, поджаром и очень, очень мужском теле.
Она… точнее, уже он смотрел на меня хищными глазами. Я в ответ поморщилась и отвернулась.
– Бля, никогда не привыкну. Вот надо тебе было прямо передо мной это делать?
– Следи за языком, – огрызнулся высокий мужчина, грациозно скрещивая руки на груди. Голос его, пусть и не такой скрипучий, как в женской ипостаси, все же звучал с характерной для возраста хрипотцой. Да и волосы, пусть не цвета темной стали, как у старухи, отливали благородной сединой.
Он мог принять любой облик, разумеется, однако чью бы роль он ни играл – старухи, юноши, ребенка, бродячего пса, – Алотен, глава имперской разведки, всегда оставался брюзгливым старым говнюком.
