Но хороший завтрак — хороший день! И я, как ответственный за завтрак, никак не мог допустить, чтобы профессор ощущал в новой палатке какие-то связанные с изменением утреннего кофейного ритуала неудобства. Я надеялся незаметно и постепенно отучить его от этой вредной привычки. Мы же с Этьенном достаточно хладнокровно и терпеливо ждали основного завтрака. Позавтракав, я первым выбрался наружу. Ветер ничуть не ослабел, но сейчас в полной экипировке я мог внимательно оглядеться вокруг. Первое, на что я обратил внимание, это были наши нарты, точнее то, что от них осталось. Накануне вечером мы неудачно расположили их точно в ветровой тени пирамидальной палатки, и огромный оставленный ею шлейф плотного, утрамбованного ветром и морозом снега накрыл их почти полностью. Опять раскопки опять неизбежное соревнование с ветром — кто кого! Казалось бы, нет ничего проще: становись спиной к ветру и, говорится, бери больше — бросай дальше! Но это только казалось. Как только ты становишься спиной к ветру, то мощное и ламинарное течение воздушных струй начинает неизбежно нарушаться из-за низких аэродинамических качеств твоей фигуры. Образующиеся турбулентные вихри поистине с королевской щедростью швыряют тебе в лицо полные пригоршни снега, который, тая от соприкосновения с теплой (пока еще) кожей и замерзая вновь, превращается в ледяную корку, начисто лишающую твое лицо индивидуальности. Я, до сих пор не замечавший на лице своем наличия каких-либо бровей или ресниц, в считанные секунды стал обладателем таких густых бровей, которым мог бы позавидовать любой политический лидер эпохи застоя, не говоря уже про ресницы, длина и густота которых полностью маскировала мой выдающийся нос. Поэтому приходилось крутиться, подставляя ветру то один, то другой бок. С восходом солнца стало как-будто бы посветлее, но видимость продолжала оставаться исключительно плохой — не более 50 метров. Этьенн и Дахо, выбросив все из палатки, продолжали оставаться внутри, как они потом объяснили, для весьма важного протокольного мероприятия, которое невозможно было выполнить снаружи по причине жесткой погоды. Наконец оба они, счастливые и, по-видимому, вполне удовлетворенные итогами совместного заседания, выбрались наружу, и мы втроем начали борьбу с палаткой, упаковкой нарт, словом, со всем тем лагерным снаряжением, которое начинает проявлять строптивость в плохую погоду. Сборы были продолжительными. Мы помогли сначала Уиллу, затем Кейзо и Уилл помогли нам. Джеф в это время один занимался своей упряжкой и справился с этой задачей раньше нас. Когда я подъехал к нему узнать направление, он не без иронии заметил: «И что это вы там впятером делаете так долго? Я сделал все один и гораздо быстрее вас!» Пришлось мне от имени всех остальных менее расторопных участников команды восхититься Джефом и похвалить его. С этим и двинулись. Сразу же после выхода мы попали в зону высоких застругов — своеобразных застывших снежных волн на поверхности ледника. Движение еще более осложнилось. Я шел впереди с компасом, и единственное, что я видел совершенно четко, были мои лыжи. Поверхность снега, небо и все окружающее меня пространство были укрыты плотной белой пеленой летящего снега. Мне казалось, что я передвигаюсь в каком-то сказочном, лишенном измерений мире. Кончики лыж то внезапно упирались в какую-то невидимую стену, и я, продолжая движение по инерции, падал вперед, едва успевая выставить руки, или же ощущал вдруг, что проваливаюсь в какую-то яму, ни глубины, ни размеров которой не видел. При этом еще надо было держать в поле зрения компас, стрелка которого на этих ухабах, естественно крутилась как сумасшедшая. Примерно через час такого «хода», оглянувшись в очередной раз, я увидел, что карты Кейзо лежат на боку, свалившись с очередного заструга. Поднять их в сторону склона было невозможно, поэтому пришлось перевернуть их через «голову».
