— Это, конечно, только параллель, — объяснил я. — Средние века называют тёмными, хотя с чего спрашивается? Они очень многое дали — тот же готический стиль, например. Просто люди тогда жили не для себя, а для Бога, для Идеи— готовились ко Второму пришествию Христа, ждали конца света. Земная жизнь не имела значения, главное — войти в Царство Небесное. А потом пришла эпидемия чёрной чумы — та, что в «Декамероне» описывается. Она и в России была, но не в таких масштабах, как в Европе — там она выкосила миллионы, от трети до половины населения. И те, кто выжил, уже не хотел жить для Идеи — им захотелось пожить в своё удовольствие. Это, собственно, и есть Ренессанс — когда в центре становится не Бог, как было в Средневековье, а человек и его житейские потребности. Так и у нас: в 1920-30-е жили ради коммунистической Идеи: строили заводы, железные дороги, повышали урожайность, готовились к войне. Жить для себя, здесь и сейчас, было стыдно — жили для будущего. Для «светлого царства социализма». А потом случилась чёрная чума — Великая Отечественная. И народ перенапрягся, устал: миллионы погибших, миллионы калек, миллионы и миллионы обездоленных — таких Побед ещё никто не одерживал. Когда ликвидировали послевоенную разруху и голод, всем захотелось спокойной, сытной, комфортной жизни. И простым людям, и руководству. Тридцать лет до Горбачёва — это и есть советский Ренессанс. О коммунистической идее ещё говорили, но, скорей, по инерции и для приличия. Вспомни, сколько замечательных книг, фильмов, прекрасных песен в эти тридцать лет создано — и о чём они? Большинство — о любви, о простых человеческих чувствах. А сейчас, по-видимому, началось Новое время…
— Так думаешь, Советский Союз — пусть уже и на новой основе — не восстановится?
— Не знаю, — я пожал плечами, — всё может быть. Тот же Египет много раз распадался на мелкие части, но потом снова собирался в единое государство. Так что исключать нельзя, но всё же полагаться я бы не стал.
— Что ж, — вздохнул отец, — будем доживать век так.
Друзья, если нетрудно: напишите в комментарии свои впечатления о первой части романа — какие части текста и герои понравились вам больше, какие меньше, и почему.
Может быть, отдельные главы показались вам затянуты (какие?).
Буду весьма признателен!
Когда исчезает жизненная цель, события, происходящие рядом, неизбежно вырастают в размере — от них начинаешь зависеть намного сильнее, чем раньше. В какой-то момент возникает подозрение, что в своей собственной судьбе ты, скорей, зритель, чем участник, или, что ещё хуже, ты — только эстафетная палочка, передаваемая от обстоятельства обстоятельству, от случая случаю. Даже призрак новой цели в таком положении воспринимается, как спасательный круг, за который спешишь ухватиться. А если её достижение требует смены места и образа действий — тем лучше.
В середине июля — вскоре после окончания третьего курса — я забрал документы из нашего университета и отправился в Москву, чтобы попытаться начать новую жизнь. У меня было два плана — безумный и запасной.
О запасном, придуманном на всякий случай (с отчаянной надеждой, что он не пригодится), я рассказал родителям: попробовать перевестись на исторический факультет МГУ или Московского пединститута, поскольку в нашем университете образование приобрело отчётливое антирусское направление. Главное же — что делать с дипломом историка в нашем городе по окончании университета (если не рассматривать поприще школьного учителя с нищенской зарплатой) уже сейчас абсолютно непонятно. А в Москве историки, возможно, ещё понадобятся. Родители не обрадовались, но на этот раз не стали возражать — с моих школьных времён многое сильно изменилось. Отец даже выразил надежду, что мне удастся закрепиться в Москве основательно — после окончания вуза найти хорошую работу, завести семью и как-то решить вопрос с жильём.
О безумном плане — поступить в театральное училище и стать профессиональным артистом — не знал никто. Решение родилось спонтанно и пока не утратило новизны — восторг от собственной дерзости всё ещё кружил мне голову. В сложившихся обстоятельствах новая жизненная траектория выглядела единственно правильной — стоящей приложения максимальных сил и перенесения лишений.
Всю дорогу до Москвы в голове вертелась песенка, с недавних пор популярная в наших студенческих кругах, — её исполняли с весёлым отчаянием и бравадой:
Я чудесный этого город
Знаю чуть не наизусть.
Дай судьба мне поезд скорый,
И сюда я не вернусь…[1]
Покидать родной город навсегда я не собирался, но, вероятно, из-за этой песенки предпочёл наземное передвижение, а не самолёт. Мне хотелось, чтобы поездка хоть немного походила на путешествие. К тому же я ещё никогда не отправлялся в Москву по воздуху, и плохо представлял, как добираться из аэропорта.
