Одним из событий, подтолкнувшим меня к обретению новой цели, стала внезапная женитьба Шумского и Сухановой. Ольга забеременела, и Васе, как джентльмену, пришлось срочно делать предложение. Он так и так собирался жениться на нашей рыжей однокласснице, но намного позже — года через три-четыре. Вася изо всех сил изображал счастье вперемешку с суровой ответственностью, однако всё равно походил на человека, прекрасно осознающего, что его жизнь кончилась, и началось дожитие.
На четвёртом месяце беременность прервалась. К тому времени Шум уже прочно осел в квартире Сухановых: не доучившись курс, перевёлся на заочное отделение и, как и полагается женатому человеку, весь устремился в добывание денег. Он и у собственных родителей не особо мог сидеть на шее, а у Ольгиных тем более. Шум-2 была единственным ребёнком в семье, её отец в советские времена работал строительным начальником среднего уровня, а в новых экономических условиях создал свою строительно-ремонтную фирму. Шумскому предстояло доказать, что в перспективе он сможет содержать жену не хуже, чем она привыкла, и с этой целью освоить комплекс строительных профессий — научиться класть плитку, паркет и ламинат, штукатурить и красить, устанавливать сантехнику и разбираться в тонкостях электропроводки — чтобы через год-другой занять должность бригадира и со временем стать правой рукой тестя. В целом, для него всё сложилось к лучшему: в родительском доме он делил комнату с братом и сестрой, спал на раскладушке, за стеной жила семья старшего брата с плачущим по ночам грудным ребёнком. Всё это само по себе не добавляло в его повседневность комфорта, а о том, чтобы уединиться для поэзии, не было и речи. Вдвоём с Ольгой ему, понятное дело, было намного уютней и счастливей.
За ближайших друзей, таким образом, можно было только порадоваться. Но неожиданно их бракосочетание произвело в моей голове устрашающую картинку: я вдруг увидел себя одиноким стариком, вовремя не женившимся и не заметившим, как пролетела жизнь: он доживает свой век в родительской квартире и рассказывает кому ни попадя о том, как тут всё обстояло пятьдесят-шестьдесят лет назад. Видение преследовало меня недели три, да и потом нет-нет да всплывало.
В конце мая мы расстались с Натальей — ещё одно событие, застигшее меня врасплох. Подспудно я был уверен, что наш полуроман продлится дольше — возможно, до того самого момента, когда Наталья отправится покорять европейские сцены, а это ещё нескоро. К тому же пришла весна. В апреле я несколько раз брал отцовский «жигулёнок», и мы ехали за город, удаляясь километров на пятнадцать-двадцать — туда, где начиналась зона садов. Сейчас шла пора цветения: яблони, вишни, черешни, сливы и абрикосы скрылись в белых цветах и стали намного заметнее — мимо них невозможно было ехать, не обращая внимания. Серая полоса асфальта казалась случайной тропинкой в белом лесу. Такое скопление красоты ошеломляло и создавало чувство нереальности, недостижимое при созерцании одного-двух-трёх цветущих деревьев — как вид пруда в парке никогда не вызовет ощущение грозной штормовой стихии. Здесь же достаточно было зайти вглубь сада метров на сто, и уже ничего нельзя было разглядеть, кроме усыпанных белыми лепестками деревьев и кусочка неба.
Выходя из автомобиля, Наталья — словно начиная раздеваться — распускала свои роскошные волосы, и с полчаса мы бродили по свадебно-сказочному пространству, переходили из ряда в ряд, стараясь не касаться веток, и фантазировали, что волшебным садам нет конца и края. Всё заканчивалось любовью на прихваченном с собой пледе.
Однажды, когда мы возвращались к «жигулёнку», я вдруг обратил внимание на то, как Наталья на ходу привычно перетягивает волосы резинкой. В этом простом действии внезапно увиделась будущая повседневность: года через два-три я не поеду ни в какую Москву, а она не поедет ни в какую Европу — у обоих найдутся веские житейские причины, которые накрепко привяжут нас к местным реалиям. Мы дозреем до вывода «от добра добра не ищут», и решение, что нам следует пожениться, станет естественным и логичным. А затем много лет я каждый день буду видеть, как моя жена производит манипуляции с причёской — вот так же привычно и буднично. Предположение несло в себе горечь отказа от больших жизненных планов — капитуляцию перед обстоятельствами и согласие на обыденную судьбу. И в то же время ощущалось, как
