Не исключено, правда, что это был не аванс на будущее, а расплата за прошлое — в давешнем рассказе Оли Сухановой о трёх одноклассницах, тайно влюблённых в меня в период от букваря до аттестата, среди невинно пострадавших фигурировала и Кума. И теперь Танькины ноги сообщали то, о чём умалчивала коробочка со словами в её горле:
— «Кусай локти, простофиля!» (правая),
— «Смотри, кого ты проглядел!» (левая).
На всякий случай я соврал, что у меня есть девушка, и у нас всё замечательно. Мы проболтали с полчаса и напоследок расцеловались, понимая, что видимся, скорей всего, в последний раз.
Эта встреча — своею случайностью что ли — выбила меня из колеи. Домой я вернулся взбудораженным, словно узнал нечто действительно важное, имеющее ко мне непосредственное отношение и требующее действий. Танька была не первой и, понятное дело, не последней из нашего класса, кто отъезжал за границу. Первой, как и полагается круглой отличнице и активистке, оказалась наша штатная патриотка Ирка Сапожникова — она вышла замуж за испанца и теперь, говорили, жила в Барселоне (узнав об этом, Ромка Ваничкин философски заметил, что чувственный дон Педро, вероятно, не смог устоять перед впечатляющей Иркиной жопас). Ещё несколько человек уехали в Россию, трое в Израиль, а кое-кто и в Канаду. Названия дальних городов, многие из которых раньше воспринимались скорей абстрактно, нежданно приобрели лица конкретных одноклассников. И вот теперь Кума. Никто в мире не назвал бы её мобильным человеком, жаждущим приключений. Казалось, ей на роду написано быть пристроенной родителям в какую-нибудь медицинскую лабораторию для проведения несложных анализов и почти безвылазно всю жизнь просидеть в нашем городе. Но благодаря экземам и дерматитам далёких австралийцев и она превратилась чуть ли не в пассажирку на корабле капитана Кука.
Решение стать актёром возникло незаметно, практически из ниоткуда — ему предшествовали тоскливое нетерпение и нестройный марш умозаключений. Вылупившись из подсознания, оно сразу начало стремительно расти, заполняя меня всего и мир вокруг. Через полчаса я уже удивлялся, как не додумался до такой блестящей и в то же время естественной мысли раньше — ведь мне и хотелось менять жизненные роли и обстоятельства. Лучше артистического поприща здесь могла бы стать только профессия путешественника по миру, но где на такую учат?
Опыт студенческого театра позволял трезво смотреть на вещи: в будущем мне вряд ли удастся сыграть Ромео или Гамлета — главные роли почти всегда будут доставаться кому-то другому. Но и королём эпизода быть тоже неплохо. Есть свои плюсы — если всё пойдёт, как надо, друзья и родственники станут чаще видеть меня на сцене, а, может быть, и на экране.
Оставалось маленькое «но» — если удастся поступить. О конкурсе в театральные училища в советские времена ходили легенды — по несколько тысяч человек на место. Три тура отсева и только потом обычные экзамены. Со смехом рассказывали о наивных провинциалах, которые выходили на прослушивание с хрестоматийными произведениями, предлагая приёмной комиссии в миллион первый раз прослушать басню «Стрекоза и муравей» или монолог Чацкого и ожидаемо терпели неудачу.
Надежда на успех выглядела совсем не призрачной. Как и в многих других сферах, в театре и кино разразилась катастрофа. На спектакли и фильмы почти перестали ходить, кинотеатры из-за полной нерентабельности переделывались в мебельные салоны, многие даже именитые артисты, как иногда писали в газетах, вели полуголодное существование, соглашаясь работать за продукты или подрабатывая таксистами. Меня это не пугало: за пять лет учёбы в театральном институте положение должно исправиться. А пока желающих стать актёрами, почти наверняка, сильно сократилось, и, стало быть, мои шансы на поступление увеличились во много раз.
Я собирался записаться на прослушивание сразу в четыре вуза, включая ВГИК (хотя попасть в число киноактёров, представлялось наименее вероятным), а значит у меня — целых четыре попытки. Вдобавок я подготовил «козырь в рукаве»: затёртую многими исполнениями «Стрекозу и муравья» я собирался прочесть на французском языке — в первичном варианте Лафонтена, у которого Крылов и позаимствовал сюжет для своей басни. А если попросят спеть, у меня есть несколько песенок из репертуара Ива Монтана. По моим расчётам, такой нетривиальный ход позволит выделиться в общем потоке и задержаться в памяти членов экзаменационной комиссии, как «парень, читавший на французском».
Уязвимым местом пока виделось чтение прозаического отрывка — дома перед зеркалом я раз двадцать прочёл его наизусть и ни разу не сбился (монолог старого изобретателя, которому перестали приходить новые идеи), и всё равно не был уверен, что в нужный момент от волнения не забуду какую-нибудь фразу и не запнусь. Лёжа на верхней полке купе, я мысленно повторял его — то грустно усмехаясь, то приходя в ярость, то изображая светлую ностальгическую улыбку.
